Книга Попаданец. Город на холме. Книга 1, страница 18 – Ласковый Звездочет

Спираль чуть качнул головой.

Один раз, влево.

Мужик что-то заговорил. Быстро, униженно, показывая на кувшин, на себя, куда-то в сторону домов. Он говорил долго. Он говорил, наверное, полминуты, и с каждой секундой голос у него становился тише.

Спираль слушал. Дослушал до конца. Не перебил ни разу — и это было хуже всего, потому что человек, который тебя перебивает, ещё спорит.

Потом он сказал несколько слов. Спокойно, ровно, не повышая голоса, обращаясь при этом не к мужику, а во двор. Двор молчал.

Мужик постоял, опустил кувшин и пошёл прочь.

Никто на него не смотрел. Вот это я запомнил отдельно: сорок человек во дворе, и ни один не повернул головы ему вслед.

Так себя ведут люди, которые знают, что завтра на его месте может стоять любой.

Потом Спираль повернулся ко мне.

Он подошёл, встал в трёх шагах и рассматривал меня, наверное, с полминуты. Внимательно, без брезгливости, без злобы — как смотрят на прибившееся животное, прикидывая, годится ли на что-нибудь.

Обернулся, сказал слово.

Порез вышел вперёд и подал ему мой нож.

Спираль взял.

И тут я увидел, как у него дрогнуло лицо.

Он был первым и единственным человеком на этом дворе, кто понял, что держит.

Все прочие видели странную блестящую штуку, которая режет. Он повернул клинок, поймал на него солнце, провёл подушечкой большого пальца по обуху — не по лезвию, по обуху, как делает человек, знакомый с ножами, — и на секунду у него в глазах появилось совершенно детское, жадное, живое.

Ровно на секунду. Потом лицо стало прежним.

Он что-то спросил у Старшего. Старший ответил коротко и показал в мою сторону, потом на носилки. Спираль кивнул.

И протянул нож мне.

Рукоятью вперёд.

Двор ахнул. Я услышал, как ахнул, — общий короткий выдох, будто ударили в подушку.

Меня развязали. Руки после трёх часов не слушались, я взял нож двумя ладонями и чуть не выронил.

Он снова сказал что-то. Коротко. Двору, не мне.

Черпак зачерпнул полный ковш и поднёс к моим губам.

Я не буду это описывать. Не получится.

Скажу только, что вода была тёплая, отдавала глиной и была самым лучшим, что я пробовал за тридцать пять лет.

Я выпил один ковш, и ковш убрали.

Я потянулся за вторым — и Черпак отвёл руку.

Посмотрел на Спираль. Спираль качнул головой. Один раз, влево.

Мне дали ровно столько, сколько считалось правильным. Не сколько мне было нужно и не сколько я мог выпить — а сколько было положено человеку в моём положении.

Я стоял с ножом в руках, свободный, посреди двора, и держал во рту последний глоток, растягивая.

А Черпак тем временем достал из корзины глиняный брусочек.

Взял у Спирали печать.

И вдавил. Спираль в кресте.

Он сделал это медленно — медленнее, чем всем остальным, — и держал брусочек так, чтобы всем было видно. Потом положил его не в корзину, а отдельно, на плоский камень у сосудов.

И сказал, глядя на меня, несколько фраз.

Двор слушал очень внимательно.

Я не понял ни слова.

Но я видел, как он показал: на брусочек. На ковш, из которого я пил. На носилки, где лежал перевязанный мальчишка. На корзину, откуда достали еду для его сестры. И снова на брусочек.

Я стоял и смотрел, как этот сухой спокойный человек кладёт на камень мою жизнь, разложенную на позиции. Вода — раз.

Лечение мальчишки — два. За которое, между прочим, платил я.