Книга Попаданец. Город на холме. Книга 1, страница 24 – Ласковый Звездочет

Через четверть часа порядок стоял. Тот же самый, что рассыпался у меня за пять минут.

Мне не потребовался переводчик.

Я стоял в трёх шагах от человека, который при мне, при тридцати свидетелях, спокойно и без малейшего смущения объявлял моё решение своим.

Первые секунд десять я, каюсь, был в бешенстве.

Дело было не в том, что «моё» — мне на авторство наплевать. Дело было в том, что меня при всех вычеркнули.

А потом я на это посмотрел с другой стороны, и бешенство прошло.

А устроено оно было вот как.

Если бы он сказал: «Чужак придумал, делайте, как чужак сказал», — что было бы? Половина не стала бы делать назло. Вторая половина бросила бы через неделю. А через месяц, когда кто-нибудь всё равно бы заболел — а кто-нибудь заболел бы, потому что от одной черты эпидемии не отменяются, — вспомнили бы, что всё началось с чужака.

А он сказал: «Так теперь будет».

И теперь так будет.

Я стоял и очень отчётливо понимал две вещи.

Первая: он не украл идею. Он её оплатил своим именем, а имя тут — единственная валюта, которая работает.

Вторая, и главная: я не смогу здесь ничего сделать в обход него. Ни-че-го. Ни одной мелочи. Хоть камень с тропы убрать.

Я приплыл сюда с мыслью, что мне надо найти воду, еду и крышу.

А выяснилось, что мне надо влезть в чужую власть.

Это было очень неприятное открытие.

Он подошёл ко мне, когда народ разошёлся.

Встал напротив, посмотрел с интересом — уже другим интересом, чем вчера. Вчера он смотрел на приблудную скотину. Сейчас он смотрел на инструмент и прикидывал, к чему приложить.

Сказал несколько слов. Я разобрал только «куннис» — чужак.

Потом протянул раскрытую ладонь и показал глазами вниз, мне на бедро, где под тряпкой был подвязан нож.

И сказал ещё что-то, коротко, с мягкой интонацией.

Мне не нужно было знать язык.

Эту фразу я слышал на пяти языках и в трёх частях света, и звучит она всегда одинаково мягко: «Давай-ка я это подержу. У меня целее будет».

Я не стал делать вид, что не понял. Это, кстати, отдельное искусство — вовремя не изображать дурака.

Я вытащил нож.

По площадке прошло движение. Кто-то из оставшихся отступил на шаг.

Я присел, положил нож на плоский камень между нами — клинком поперёк, чтобы не смотрел ни на кого, — и накрыл его ладонью. Поднял глаза. И качнул головой. Один раз. Влево.

Ровно тем движением, каким он вчера отказал мужику с пустым кувшином.

Тишина стояла секунд пять.

Он это заметил. Я по глазам увидел, что заметил — и жест, и откуда я его взял.

Черпак за его спиной дёрнулся вперёд, но Спираль его остановил, не оборачиваясь: чуть приподнял два пальца.

Потом он улыбнулся.

Первый раз за два дня.

Улыбка была короткая, почти незаметная и совершенно не злая — так улыбается человек, которому за столом сделали неожиданный ход. Он сказал одно слово, повернулся и пошёл вниз.

Я забрал нож.

Руки, к моему стыду, слегка дрожали.

Обрыв стоял у края площадки. Он всё это видел от начала до конца, и когда я обернулся, он на меня смотрел в упор и не отвёл глаза.

После полудня Тисса нашла меня сама.

Она вывела меня во двор, усадила на камень и стала объяснять, как устроен мир, — и делала она это не по доброте. Она делала это потому, что утром чужак при тридцати свидетелях залез руками в амассу, ничего про неё не зная, и в следующий раз мог залезть куда-нибудь, откуда его уже не вынут.