Книга Попаданец. Город на холме. Книга 1, страница 29 – Ласковый Звездочет

Женщина рядом обняла её за плечи и сказала кому-то через голову длинную фразу, и в ней — я поймал — было слово, которым вчера звали Ниссо.

Я сложил. Они ушли вдвоём.

Ниссо и этот. Вдвоём, на этом самом чёлне, три или четыре дня назад. Вернулся один мальчишка — на берегу, под чужой доской, со сломанной ногой. И вот теперь второй.

С резаной меткой на груди и стёртыми до мяса запястьями.

А между этими двумя точками — трое суток, в которые кто-то держал семнадцатилетнего пацана связанным, аккуратно нанёс ему на грудь три ровные линии и отпустил. Отпустил.

Вот это было самое поганое.

Его не убили. Его вернули.

Я поднял голову и посмотрел на море, и море было тихое, синее и совершенно пустое до самого горизонта.

Я двенадцать лет читал такие вещи, и мне не нужен был язык, чтобы прочесть эту.

Это не нападение. Это письмо.

Ему влили в рот воды.

Не сразу — сначала смочили губы, потом по глотку, и вот тут я, наверное, впервые за два дня почувствовал что-то похожее на уважение к этим людям: они всё сделали правильно, без моих подсказок. Знали.

Он открыл глаза примерно через минуту.

Обвёл всех. Взгляд не цеплялся ни за что.

Кто-то наклонился и спросил.

Он попробовал ответить и не смог — горло не работало. Ему дали ещё воды. Он глотнул, закашлялся, и его приподняли за плечи.

И тогда он сказал одно слово.

Тихо. Хрипло. Даже не сказал — выдохнул.

И оно вошло ко мне с той же секундной задержкой, что и вчера, и развернулось внутри так же спокойно и буднично, как разворачивались все остальные.

Лодочные.

Всего-навсего.

Не «враги». Не «убийцы». Не «пираты» — я потом полгода искал у них слово, похожее на «пират», и не нашёл, потому что его нет, потому что оно им не нужно.

Люди, которые приходят на лодках.

Я стоял по щиколотку в воде среди полутора сотен человек и в первую секунду даже не понял, почему у меня по хребту пошёл холод от такого пустого слова.

А потом посмотрел на их лица.

Толпа начала пятиться от лодки. Не бежать — пятиться, медленно, всей массой, как отступает вода.

Женщина рядом со мной прижала ладонь ко рту.

Мужик, стоявший по другую сторону чёлна, развернулся и пошёл вверх по тропе, не оглядываясь, и почти сразу перешёл на бег.

А Тисса поднялась с гальки, и я увидел её лицо.

На нём не было ни ужаса, ни горя.

На нём было бешенство.

Буду благодарен за подписку, лайк и комментарий.

Тавво положили в доме Тиссы, рядом с Ниссо.

Я узнал об этом утром и сначала не понял, почему обоих сложили вместе, — а потом сообразил и почувствовал себя идиотом. Родня. У них одна родня, и, судя по тому, что за ними обоими ходила одна и та же женщина, родня близкая.

Мать Тиссы я в тот день увидел впервые. Невысокая, сухая, с руками в узлах, лет сорока пяти на вид и, я подозреваю, тридцати с чем-то на самом деле. Она вошла, когда я сидел на пороге, посмотрела сквозь меня, как через пустое место, и занялась мальчишками.

За весь день она не сказала мне ни слова и не встретилась со мной глазами ни разу.

Я не обиделся. Я вообще-то её понимал.

К Тавво меня подпустили не сразу.

Сначала над ним сидела та самая знахарка, чью плошку с жиром я имел глупость прокомментировать. Она обмывала ему лицо, поила по глотку и делала всё правильно, и я стоял в дверях и ничего не трогал, потому что человек, который лезет с советами через сутки после того, как в первый раз открыл рот, — это ровно тот человек, которого перестают слушать навсегда.