Книга Попаданец. Город на холме. Книга 1, страница 62 – Ласковый Звездочет

А Тисса задержалась над корзиной с рыбой и вдруг замерла.

Я подошёл. Она держала в руках верёвку — ту, которой была перевязана связка. Толстая, трёхпрядная, скрученная вручную, неровно, с утолщениями и торчащими волосками.

Я эту верёвку знал.

Я снял точно такую с планширя в первый день и обмотал ею шину на ноге её брата.

И она её знала тоже — потому что тогда, во дворе, на второй день, она размотала верхний оборот, растёрла волокно между пальцами, посмотрела на просвет и понюхала, и смотрела на неё гораздо дольше, чем нужно.

Она держала эту верёвку и не двигалась.

Потом медленно опустила руку в корзину и начала вынимать рыбу.

Я перехватил её запястье.

Мы уговорились: класть обратно как было. Если сейчас она выгребет корзину до дна и мы что-нибудь там найдём и что-нибудь сдвинем — тайник исчезнет к завтрашнему вечеру, и вместе с ним исчезнет всё, что у нас есть.

Она не вырвала руку. Она подняла на меня глаза, и я в жизни не видел, чтобы человек так молча просил.

Я не отпустил.

Я до сих пор не знаю, правильно ли сделал.

Она положила рыбу обратно. Сама, по одной связке, аккуратно, как укладывают в чужом доме.

Потом села на гальку и стала смотреть на воду.

Ей было двадцать лет, она сидела в бухте, куда четыре года назад ночью ушёл её отец с запечатанным сосудом, и вокруг неё лежала вода на двадцать пять человек, рыба на два дня и восемь уключин под чужую лодку.

Складывать тут было нечего. Всё уже сложилось само.

Тисса подняла голову.

Я приготовился к чему угодно: к крику, к тому, что она бросится наверх, что рванёт к Спирали, что схватит камень.

Она посмотрела на меня. Потом на Кинта.

И спросила у меня. У меня, у человека, который знал сто двадцать слов.

Она задала мне вопрос — короткий, из трёх слов, и повторила его дважды, медленно, глядя мне в глаза, чтобы я успел разобрать.

Я разобрал.

— Он живой?

Я не знал ответа.

Я не знаю его до сих пор — то есть знаю теперь, но тогда не знал, и это было хуже всего.

Я мог соврать. Я мог сказать «да», и она бы взяла это и пошла с этим дальше, и первые недели ей было бы легче.

Я мог сказать «нет».

Я сел перед ней на корточки и очень медленно, подбирая единственные слова, которые у меня были, сказал:

— Не знаю.

И потом, показав на тайник, на верёвку, на уключины:

— Смотреть. Много смотреть. Тихо.

Она смотрела на меня.

Потом протянула руку, взяла у меня верёвку и завязала связку обратно — тем же узлом, каким та была завязана.

Кинт молча взял бурдюки и понёс на место.

Мы уложили тайник ровно так, как он лежал. Я проверил дважды: угол корзины, положение сосудов, складку шкуры на уключинах.

Потом мы поднялись по расщелине наверх и пошли домой, и никто из нас не сказал ни слова до самой седловины.

На седловине я обернулся.

Солнце садилось в море, и западный берег отсюда выглядел ровно так же, как выглядел пятнадцать дней назад, когда меня вели по этой тропе на верёвке. Сплошная стена. Двадцать метров отвесно. Никакого прохода.

Я стоял и смотрел на неё, пока Кинт меня не окликнул.

Окликнул он тихо. И не для того, чтобы поторопить.

Выше нас, на гребне, метрах в трёхстах, на фоне неба стоял человек.

Стоял неподвижно, боком, и смотрел вниз — на седловину, где стояли мы трое.

Я успел разглядеть только силуэт: невысокий, в тканой повязке, без ноши. Он не поднимался и не спускался. Он просто стоял там, где на закате никому нечего делать, потому что козы к этому часу уже внизу.