Книга Я (не) смогу тебе помочь, страница 70 – Татьяна Киселева, Леся Громовая

Лихорадочно соображаю: так, кто у нас жил на первом этаже: в тридцать седьмой квартире баба Валя, в тридцать восьмой — Игнатьевы. Валерка учился со мной в одном классе, сестры у него не было, это я точно знаю. В тридцать девятой… Я всматриваюсь в её лицо. Чёрт, хоть убей, не помню её. Хотя… Лариска?

— Тётя Люда, наш почтальон — твоя мама? Лариса? Из тридцать девятой?

— Вспомнила, наконец… Какая честь. Да, она моя мама. Вы никогда на меня внимания не обращали. Дочка почтальонши! Конечно, я же не вашего поля ягода! Что на меня внимание обращать?

— Что ты городишь? — мне стало обидно за такие обвинения, никогда ни к кому не относилась предвзято. Главное, чтобы человек был хорошим, какая разница, кем работали его родители.

— У моей подруги мама всю жизнь уборщицей проработала и что? Она от этого хуже, что ли, стала? Или мне с Машей из-за этого дружить нельзя было, оттого что её мама техничкой работает? Так ты меня за это, что ли, невзлюбила? То, что я с тобой не дружила?

Она брезгливо морщится: — Да больно ты мне нужна! Я вот смотрю на тебя и не могу понять? Что он в тебе такого нашёл? Чернявая, словно цыганка, фу! Что я только не делала, чтобы он на меня внимание обратил. А он как приклеенный за тобой таскался. А я любила его, понимаешь, любила! — она почти кричит.

— А он… Он только на тебя смотрел. Как же, Васечка ему весь свет застила. Тьфу, и имя у тебя противное, какое-то кошачье! — она фыркнула, отошла к окну.

Не понимаю её. Совсем не понимаю, о ком она говорит? Что она вообще несёт, кто за мной таскался?

— А ком ты вообще, говоришь?

Призрак, помолчав с полуминуты, повернулась и продолжила говорить, будто не слышала мой вопрос:

— Когда они уехали, а я перехватила вашу переписку, думала: вот он, мой шанс. Как же я смеялась над вашими сюси-пуси. «Василёк, я так по тебе скучаю. Почему ты не пишешь?» — она скорчила лицо, цитируя явно чьи-то слова, а у меня сердце сжалось. Сашка! Она говорит о Сашке!

— Пришлось написать ему, что у тебя всё в порядке и уже в разгаре новый роман. Утешала его, как могла. Рассказывала, какие новости в школе, думала, подружимся, и он обратит на меня внимание. Фотки ему свои посылала, а он просил у меня твою. Во всех письмах только о тебе и писал. Только ты его интересовала, как ты, с кем ты. Ну, я ему и дала сведения, — она прерывает свою эмоциональную исповедь. А меня зло берёт на эту повёрнутую, хотя где-то в глубине души её даже жаль.

А ещё до меня доходит, что именно в ней одна из причин, что мы с Сашей расстались. Ведь, как выяснилось, из-за неё наши с Сашей письма не доходили до адресата.

Странная у неё какая-то любовь получается, эгоистическая. Когда любишь, хочешь, чтобы твой любимый был счастлив. Но сказать по правде, мне довольно сложно судить. Я ведь тоже бесилась от мысли, что Сашка может обниматься с какой-то девчонкой: целовать её, называть любимой, в то время, когда я скучала и страдала по нему.

Но так подло поступить, как поступала Лариса, я, пожалуй, бы, не смогла. Да мне бы и в голову такое не пришло.

— Вот что он в тебе такого нашёл, а? — она смотрела на меня, и в глазах её плещется тоска, — Другой бы плевался, я же писала ему, что ты по рукам пошла, а этот!

Мне показалось, что Лариса заплакала. Она отвернулась к окну и глухо продолжила: — Сашка, даже когда ты вышла замуж, всё ещё страдал по тебе. Ненавижу! Ты мне всю жизнь испоганила! Он в день твоей свадьбы напился. А я была рядом, утешала его, как могла. И наш первый раз был как раз в твою брачную ночь! Вот только Сашка, занимаясь со мной любовью, не меня звал. Не меня!!! Понимаешь? — она подошла к дивану, склонилась надо мной, выкрикивая слова мне в лицо. Была бы живая, точно забрызгала бы меня своей ядовитой слюной. А мне в этот момент было жалко не её, а почему-то Сашку.