Книга Видок 1-5, страница 730 – Григорий Шаргородский

От упоминания не существующей в православной церкви инквизиции монах замер соляным столбом и с трудом выдавил из себя:

— Нет у нас никого.

Я резко шагнул к нему практически вплотную и зашипел, аки змей:

— Ты мне, монашек, голову-то не морочь. Не тебе решать, захочет инквизитор общаться с посланником наместника или нет. Твое дело — спросить его о том и принести мне ответ. Желательно бегом.

Монах судорожно сглотнул и побледнел, но выводы сделал правильные. Он тут же сорвался с места и убежал куда-то вглубь монастырских строений. А я вернулся к коляске.

Тактику общения с монастырской братией я выбрал самую простую. Очень уж не хотелось нарезать круги и добираться до цели после долгих разговоров со всей начальственной иерархией сего богоугодного места. А разговоры эти наверняка были бы непростыми и малодружелюбными.

Монашек вернулся буквально через пару минут и сдавленно пискнул:

— Брат Иннокентий велел провести вас к нему.

— Ну, раз велел, так веди.

Наш путь был недолог, и вскоре мы оказались перед отдельным деревянным домиком, размерами чуть превышавшим габариты стандартной бани. Внутри все было просто и даже аскетично. Стол, две широкие лавки, которые, похоже, также использовались как кровати. Картину дополняла икона в углу, на которую я перекрестился — нечего злить местных обитателей своими вольностями в отношении религии.

— Здравствуйте, брат Иннокентий, — обратился я к сидящему на лавке бородачу в грубой рясе и с большим, явно железным крестом на груди.

Эта парочка инквизиторов была словно негативом знакомой мне группе отца Андриана. Там главным был тщедушный старичок-священник, а помощником — звероподобный брат Савелий. А здесь главенствовал как раз приземистый и крепкий, как медведь, монах, а в помощниках у него ходил ботанистого вида молодой мужчина, да еще и с очками на носу.

— С чем пришел, видок? — угрюмо ответствовал мне старший инквизитор.

Смотри ты, какие мы осведомленные.

— С вопросами по поводу вашего отчета.

Брат Иннокентий невольно покосился на помощника. Значит, отчеты писал именно носитель очков. Оно и неудивительно — для широкоплечего монаха явно привычнее не перо, а топор или шестопер.

— И что тебе там не понравилось?

— Ваша уверенность в том, что все преступления не связаны с мистикой, — осторожно заявил я и нарвался на ожидаемую отповедь.

— Я двадцать лет борюсь со слугами врага рода человеческого и не пропущу даже запаха скверны. В телах ее не было, и знаки, которые какой-то скорбный головой дикарь накорябал на мертвой плоти, не относятся ни к сатанизму, ни к демоническим проявлениям.

— Но, может быть, они относятся к ритуалам каких-то местных богов?

— Не богохульствуй! — рявкнул монах, да так, что у меня в ушах зазвенело. — Помни о третьей заповеди.

— Извините, я неправильно выразился. — Испугать меня воплями уже давно было практически невозможно. — Но зачем-то же их вырезали?

— Я не стану разбираться с безумными фантазиями темных дикарей, — надменно фыркнул монах.

Но ты все равно остался в городе. Или тебя оставили на всякий случай?

Проговаривать свои мысли я не стал, а сказал совсем другое:

— А если мне понадобится помощь…

— Я тебе не помощник, видок. Разбирайся сам.

— Значит, если я столкнусь со слугами врага рода человеческого, вы безучастно останетесь в стороне?