Книга Обнулённый 3, страница 38 – Макс Гато, Виктор Рэн

Как только я увидел первые буквы, всё внутри похолодело. Лампа на столе мигнула от сквозняка, но я неотрывно смотрел на ровный каллиграфический текст со знакомыми завитушками.

— Какого чёрта? — не поверил, в то что вижу, я.

На пожелтевшем от времени пергаменте красовался мой родной русский язык. На тексте в закрытой секции монастыря, затерянного посреди леса, в мире, который не имел никакого отношения к Земле.

Я пододвинулся поближе к магической лампе и внимательнее вчитался в буквы. Строки текста были выведены аккуратным почерком, и хотя чернила выцвели от времени до бледного цвета, всё написанное на бумаге читалось без затруднений.

'Тому, кто сумеет прочесть сие.

Ежели строки эти для вас не пустой набор знаков, стало быть, мы с вами одной породы. Я очутился здесь не по своей воле и провёл в данных краях довольно времени, чтобы понять несколько вещей, о которых хочу предуведомить того, кто, быть может, повторит мой путь.

Мир этот управляется тем, что местные именуют Системой. Однако же Система не была здесь всегда. До неё существовало нечто иное, и следы того порядка я находил повсюду: в подземельях, в руинах, в текстах, которые нынешние церковники держат под замком, не ведая, как их прочесть. Нынешние боги моложе, нежели полагают их адепты. Те, кто правил прежде них, не были уничтожены. Ведь что есть суть смерти для божества? Истинно, суть есмь забвение. Для божества, насколько я могу судить, забвение сродни медленному умиранию.

Далее. Всё, что относится к прежнему порядку, для Системы невидимо и неведомо. Она не читает старые артефакты, не распознаёт древние письмена и не выдаёт о них своих обыкновенных предупреждений. Из сего следует, что Система не способна ни запретить их использование, ни уберечь вас от последствий оного. Помните это, ибо для меня такие последствия оказались череваты…'

Дальше текст свитка сбивался в моменте, где часть текста была сильно стерта. Сообщение продолжилось уже чуть дальше, и я никак не мог оторвать от него взгляд:

'… более всего меня поразило другое. Уже через несколько седмиц после прибытия я обнаружил, что разумею языки, коих отродясь не изучал и знать не мог. Письмена, над коими местные учёные мужи бились годами, открывались мне так, словно я знал их с колыбели. Причину я усматриваю в одном предмете, кой-извлёк я из подземного святилища, и принадлежал он, по всему судя, одному из тех древних судий, о коих я упомянул выше. С того часу моя приспособленность к чуждой словесности возросла кратно.

Однако же предупреждаю со всею серьёзностью: дар сей имеет свою цену. Чем более вы разумеете, тем более вы видимы. Есть нечто, или некто, что будет рыскать как среди наблюдаемого, так и среди неведомого. Кого или что именно, мне установить до…'

В этом месте текст обрывался полностью. Последние видимые на странице буквы стали мелкими и неровными, а их контуры были выведены в явной спешке. Нижний край пергамента был вовсе оборван наискось, явно свидетельствуя о том, что свиток когда-то давно был длиннее и содержал продолжение. Разобрать, намеренно или случайно продолжение было отделено от этой части текста, сейчас было невозможно.

У меня по спине пробежали мурашки. И хотя язык был слегка старомоден для моего времени, вполне могло статься, что говоривший на русском человек был с Земли и, может, даже дожил до того времени, когда в другой мир угодил я. И что это ещё за демоны силы, которые будут искать тебя в… Как там было… «Наблюдаемом и неведомом»? Вопросов пока было гораздо больше, чем ответов.