Книга КОМСОМОЛ-3, страница 25 – Ольга Войлошникова, Владимир Войлошников

Итогом его эскапады было выглядывание в дверь, отделяющую тормозную площадку от собственно вагона, ещё одного итальянца. Этот так и умер, не разобравшись в вопросе, чего соратник орёт.

Я ворвался в вагон.

Тесно, ядрёна колупайка!

Значит, вариант два.

Скинул облик, оставив только щиты и выпустив когти — и пошёл по вагону, как сияющая лезвиями юла.

А может, дядю Серго поэтому волчком зовут? — спросил вдруг Зверь.

От внезапно выстрелившей мысли я аж остановился, замедлился… Впрочем, никто на меня уже не выскакивал. И подросшее моё некромантское чутьё подсказывало мне, что живых в вагоне больше нет.

Оглядел побоище.

М-да, неаккуратно получилось. «Результативно, но не красиво!» — как бы сказал генерал-майор Харитонов. Внутреннее устройство вагона было максимально примитивным — одно большое пространство со спальными полками вдоль стен по обеим сторонам. Иначе я бы дольше по закоулочкам провозился. А так — минуты за две вагон в длину прошёл. Угваздался в кровище… ну просто весь.

— Н-да-а-а, страшон вы в бою, Аркадий Ильич, — выплывая из стены, сказал Коля.

Я присел на какую-то лавку и попытался стереть кровь с лица. А хрен там плавал — только размазал.

— Да тут… Эти бешеные итальяшки с чем только на меня не бросались! Даже с табуретами! И главное, ведь только первый сбежал. А остальные — нет. Геройски полегли в вагоне своём.

— Было б им куда бежать! — хмыкнул Николай. — Оконца махонькие, зараз не выскочишь. А двери у их с ентой стороны — того, опечатаны.

Он покосился на меня и аккуратно «присел» на лавку напротив:

— А всё-тки, есть что-то особливо жуткое, понимашь. Когда вы вот так, не в полной мере медведь. — Коля, ёжась, разглядывал забрызганный красным вагон. — Когда целиком медведь — оно понятно, почему страшно: мишка зверь серьёзный. А когда вот так вот — непонятно кто, глаза лиловым горят, зубы и когти синим. Бр-р-р…

— Живописно, — согласился я и поднялся с лавки. Нечего рассиживаться, дело само себя не сделает. Зачерпнул сирени и «поднял» весь личный состав.

— Так! — Я поднял чей-то солдатский ранец. — Собрать все военные книжки и жетоны, сложить сюда!

По дну ранца забрякало.

— Дальше. При остановке в Хёрерсдорфе вооружиться штыками, выйти спокойно, приблизиться к охране лагеря и убивать всех военных, охраняющих лагерь. Подготовленных к отправке гражданских всячески беречь!

Чуть не спросил: «Ясно?» Вот было б жутенько, если б кто их кадавров ответил.

— Коля, чё там дальше — говоришь, опломбировано? Сорвём. Поди не сейфовые двери-то?

— Так там ить люди, Аркадий Ильич. Со страху друг дружку не передавят ли? Да с поезда сигать бы не начали.

— Какие люди? — не понял я. — Там разве не пусто?

— Ну… В двух передних-то, сразу после конвойного — пусто, понимаешь. А три с конца битком набиты, как сельдей в бочке!

— Понял. Я тогда по крыше пройдусь и у первого вагона тебя встречу, у охраны. Загляни как раз пока — как там, оцени обстановку. Всё, двигай!

— Бут сделано! — козырнул Николай и ушёл в стенку. А я приметил в углу вагона ящик песка с пожарным топориком, в два удара вышиб этим топориком дверцу и на крышу полез, попутно рассуждая: вот почему я про Николая всё время говорю, что он ушёл? Он же призрак. По идее, правильно — «улетел»? Или как? Так-то он к земле не привязан. Сквозь стены проникает спокойно, сквозь потолок тоже. А то, что пол его держит, так это, как Николай говорил — телесная привычка. Или я чего не знаю? Может, призракам не дано проваливаться вниз? Хотя сквозь крышу автобуса же он вниз просачивался? Или сквозь полы. И ещё вопрос. Если его голову сейчас заново отчекрыжить да из поезда выбросить, или ещё как «потерять», то что притянется друг к другу — голова или тело? Или вообще, тело будет безголовым бродить, как тот дойчевский призрак, про которого дядя Хаген рассказывал? Одни вопросы!