Книга Тайна Скарабея, страница 137 – Татьяна Ван

* * *

Яну стоит отдать должное – после разговора с ним я стал меньше тревожиться за Женю. А когда вечером этого же дня предложил ей порисовать, заметил, как в ее глазах мелькнула искра радости. Всего на секунду, но она там была. Женя ничего мне не ответила, но я принес ей холст, новую палитру, только что купленные кисточки и ее любимые масляные краски. Дежурить в комнате я перестал. Женя осталась в одиночестве. Думаю, мое отсутствие тоже придало ей уверенности. Может быть, даже подсознательно. Когда я постоянно терся рядом с Женей, она понимала – ей угрожает опасность от собственных рук. Я ушел, а значит – все хорошо.

Мое отсутствие помогло.

На следующий день Женя пригласила меня в комнату, чтобы я оценил ее картину. Когда я шел к ней, заочно знал, что она должна была нарисовать что-то фантастическое – Женя всегда была безумно одаренной личностью, но теперь… многое изменилось. И для нее – в лучшую сторону.

— Так, нарисовала на скорую руку, – смущаясь, сказала Женя.

Она отошла к окну и начала смотреть на улицу. Я же встал перед мольбертом.

Картины редко заставляли меня плакать. Да, многие трогали за живое. Были вещи, влюбляющие в себя до безумия. Такие картины я мог пересчитать по пальцам одной руки. Но то, что нарисовала Женя…

Эти строки я прочитал еще несколько лет назад в книге Донны Тартт «Щегол». Она писала, что по-настоящему картины любят не за универсальность образов или за то, что на них отражены общечеловеческие ценности. По ее словам – и она права, – настоящие шедевры любят за чувства, которые они вызывают, и за шепот: «Эй, малый. Да-да, ты». И за «Я твой, твой. Я был создан для тебя». Новая картина Жени была из этого редкого десятка.

Она нарисовала рассвет в стиле импрессионизм – как первые лучи солнца пробиваются сквозь открытое окно, касаются тюля, ложатся на пол. Я глядел на холст, и мне казалось, что я нахожусь в картине, ведь чувствовал дуновение ветра, вибрацию редко проезжающих мимо машин (хотя ничего из этого нарисовано, конечно же, не было). Яркая, но в то же время спокойная цветовая палитра, хаотичные, но уверенные мазки. Нельзя передать словами то, что я испытал. Но чувства были такие, будто я лег в мягкую постель после трехнедельного похода по горам.

— Это великолепно, – наконец сказал я.

— Правда? – Женя растерянно повернулась ко мне. Она выглядела все еще болезненно, но легкий румянец на щеках давал надежду на лучшее. – Долго думала, что нарисовать. И в итоге просидела перед холстом чуть ли не до утра. А потом этот рассвет… я выбрала его.

— И правильно. – Я улыбнулся, подошел к ней и приобнял за плечи. – Купить еще холстов?

Она аккуратно убрала мою руку со своего плеча и покачала головой:

— Спасибо, не нужно.

— Но почему?

— Мне скоро уезжать в Камск. Не потащу же я эти холсты с собой.

«Ну вот. Она уже почти готова вернуться домой. Это хороший знак».

Я опустил глаза и начал думать, что ответить. Хотел было сказать, мол, я заберу их с собой в Париж, но звучало бы это смешно – я еще сам не до конца понимал, что меня ждет в Европе. Я не мог везти с собой для продажи холсты никому не известного молодого российского художника. Как бы прекрасны они ни были, во Франции они никому не сдались.

— Не забудь подписать картину, – не найдя подходящих слов, сказал я. – Такое нельзя держать без авторства.