Книга Тень твоих крыльев, страница 26 – Мика Моник

— Ты опять молчишь, — пробормотала Майя.

— Думаю.

— О чём?

— О том, что нас кто-то свёл, — я посмотрел на неё. — И этот кто-то знал, что у тебя нет души, зато есть ангельская сила. Знал, что на зов приду я. Знал, что между нами вспыхнет Печать.

— И что это значит?

— Что мы не случайность, — я отошёл от окна. — Мы — чей-то план. И это мне очень не нравится.

Майя села, обхватив колени руками. В лунном свете её лицо казалось совсем бледным, а глаза — огромными и серыми, как утренний туман.

— А если тот, кто всё это устроил, — она замялась, — тот же, кто украл мои деньги?

— Вряд ли. Мелкие пакости — не его уровень.

— Тогда зачем ему я?

— Вот это, — я сел на подоконник, — мы и выясним. Утром.

— Утром у меня экзамен.

— Значит, после экзамена.

Она вздохнула и снова легла. На этот раз — лицом ко мне.

— Ты можешь хотя бы не пялиться на меня всю ночь? — попросила она.

— Не могу. Ты спишь на моём наблюдательном пункте.

— Это кровать, а не наблюдательный пункт.

— В этой комнате, — я обвёл помещение рукой, — всё — наблюдательный пункт.

Она устало улыбнулась и закрыла глаза. Я смотрел, как она засыпает: дыхание выровнялось, плечи опустились, кулак, сжимавший край одеяла, разжался. И вдруг я поймал себя на странной мысли — острой, как порез: я рад, что она не сблизилась с Алексом.

Рад.

Сначала я не понял, откуда это взялось. Потом объяснил себе: нам предстоит разобраться с печатью. Сейчас не время для её дурацких романов. Любая привязанность к смертному мальчишке будет мешать. Только и всего. Разумеется. Только это.

Я подошёл к столу. Гора книг. Тетради, исписанные её ровным, чуть наклонным почерком. Старая курсовая, перечёркнутая вдоль и поперёк, как будто её топтали. А новой — нет. Лист, на котором она собиралась начать, лежал чистым, белым, как приговор.

Внутри неприятно кольнуло. Тревога. Глупая, человеческая тревога за девочку, которая завтра сядет перед комиссией с пустыми руками и расскажет им о регенеративных процессах в живых тканях. Которых не знает.

Я залез в карман и достал нимб. Маленький тёплый осколок лёг в ладонь, как уголёк из погасшего костра. Я повертел его в пальцах. Свет внутри него слабо дышал — не угас до конца.

Идея пришла сама. Не сделка. Не отработка. Не Небеса с их протоколами. Просто немного райского света. Если принести его сюда, он мог бы… ну, например, дать ей сил. Разбудить память. Или хотя бы прогнать темноту, которая сгустилась в этой кривой комнате.

Но сначала — печать. Она держала нас на расстоянии десяти метров. И пока Майя спала, я чувствовал её, как натянутый поводок. Если я хотел улететь на Небеса, нужно было её успокоить.

Я подошёл к кровати. Осторожно взял её руку — тёплую, безвольную, доверчивую — и вложил в ладонь осколок света. Нимб.

— Может, сработает, — прошептал я.

Её пальцы сомкнулись вокруг него сами, рефлекторно, как у ребёнка, которому дали в руки что-то тёплое. Она улыбнулась во сне — тихо, блаженно. И я почувствовал, как натяжение печати ослабло. Сначала на волосок. Потом ещё. Золотая нить перестала дрожать, замерла, будто уснула следом за ней.

Я замер. Смотрел на её сжатые пальцы, на свет, пробивающийся сквозь них, на спокойное лицо.

— Сработало, — сказал я сам себе.

Постоял ещё минуту. Потом подошёл к окну, распахнул створку. Ночной воздух ворвался в комнату, взъерошил перья, пахнул крышами, осенью и свободой.