Книга Кицхен вступает в бой, страница 74 – Екатерина Насута

— Что с вами делать, Ликий? – спросила она, раскрывая веер.

Красивая штучка.

И в жару полезная. И женам бы глянулся. Старшей – такой вот, темный и с узорами черными же. Средней – с бирюзой и серебром, она их любит. А самой меньшой – с золотым кружевом подошёл бы.

— Не знаю, госпожа. Я дурной советчик. Я могу лишь просить за моего ученика. Это его первый поход. Он не воин. И крови не проливал. Он по сути дитя ещё…

— Моя сестра сказала, что он довольно взрослый.

— Годами, - покачал головой Ликий. – Он разменял двадцать одну весну, но это ничего не значит. Он рос при храме. И ничего, кроме храма, не видел. Пусть даже он прочёл много книг, но вам ли не знать, что книжная правда от жизни отличается. А жизни он не видел. И не заслужил смерти.

— Какой? – веер закрылся и женщина удивилась.

— Никакой. Я готов принять любую, если это спасёт его жизнь.

Тонкая бровь приподнялась.

— Его отец – хан Аргунт, - Ликий пригубил чай. Травы. Горькие, тягучие, напоенные силой. И в этой горечи легко спрятать яд. Но… зачем им?

Ликий всецело в их власти.

Яд – оружие тайное, а ничто не мешает просто его удавить или вот зверю сказать слово. С таким зверем Ликий не справится.

— Он богат. Табуны его тучны, шатры полны золота. Многие люди приняли руку его. И сам Великий Хан привечает Аргунта, как дорогого брата. Выкуп за мальчика вы возьмете хороший.

— Хороший… хороший выкуп – это хорошо. Очень хорошо. А за тебя много дадут?

— Боюсь, что не очень.

— Почему же?

И улыбается. Только женщины умеют улыбаться так, что душа перевернуться готова.

— Я не сын хана, - развёл руками Ликий. – Просто… прежде охотником был. И да, во время войны проливал кровь и немало.

— И ты так просто говоришь о том? – тонкая бровь поднялась.

— Я воин, госпожа. Воин проливает кровь врагов. Так было и так будет. Но война закончилась давно, а теперь мы живём миром… почти.

И веер снова раскрылся.

Закрылся.

Или всё-таки старшей жене не чёрный? А вот чтоб из тёмного шелка, такого, переливчатого, как вороново крыло. И узоры выложить скатным жемчугом, чтоб красиво и богато смотрелось.

— Тебе веер мой понравился? – а она оказалась наблюдательна.

— У нас нет ничего подобного, - Ликий смутился. Одно дело, когда тот, кто провозгласил себя воином, оружием любуется, и совсем другое – женские штучки. – А у меня три жены и дочерей… много.

Он подавил вздох.

— И ты этому не рад?

О чём-то не том они беседуют.

— Отчего же? Мои дочери прекрасны, как цветы. И каждая хороша на свой лад… но… дочери – это дорого.

— Ешь, - она подвинула блюдо. – И поверь, сыновья обходятся ничуть не дешевле.

Тварь приподняла голову и повернулась к двери.

А потом и Ликий услышал звук шагов. И дверь приоткрылась.

— Тётя Нова! А вы его уже допросили? – в комнату заглянула девочка того переломного возраста, когда её уже нельзя назвать ребенком, но ещё нельзя назвать девой.

— Мы в процессе, - губы женщины дрогнули. – А ты что тут делаешь?

— Маюсь, - девочка вошла и замерла у стены. – Там… лечить нельзя, сказали идти гулять. А я пошла. А они по саду, про цветочки свои… тоска смертная!

Ликий ничего не понял.

Почти.

— Так что я подумала, пусть без меня гуляют.

— Кто?

— Киара и Мели. Кажется, то ли головы рыбьи закапывать собираются, то ли раскапывать кого-то… то ли лотосы смотреть. Говорю же, тоска, - она подходила осторожно, бочком, не спуская с Ликия любопытствующего взгляда. – А я вообще копать не люблю. И вот подумала, что, может, вам помощь нужна?