Книга Жестокие чувства, страница 10 – Агата Лав

Я с силой задвигаю ящик, но это не приносит облегчения.

В этот момент раздается звонок.

Звук доносится из дальнего угла спальни. Там, на массивном деревянном столе, стоит новенький аймак. Звонок идет прямо на него.

После недолгих раздумий я подхожу ближе, вглядываясь в экран. Но это не помогает. Вместо имени контакта горит только значок карточной масти – трефы.

Я медлю. Всего мгновение.

А потом нажимаю на кнопку.

Экран остается черным.

Я смотрю в пустоту, но отчетливо ощущаю чужое присутствие. Меня видят, но сам собеседник видео отключил.

Тишина затягивается, в ней зреет что-то тяжелое, напряженное.

— Как тебе новое место? – голос Германа накрывает ровной, спокойной волной. Волной ледяного океана. В нем нет ни единой эмоции. И черный экран идеально подходит такому голосу. Мрак и холод.

Я замираю, чувствуя, как сжимаются мышцы живота. А сердце словно делает странный болезненный кульбит, прежде чем вновь забиться с прежней силой.

— Герман…

— Не ожидала, что я позвоню?

Я молчу. Пустые ответы не нужны ни мне, ни ему. А я не хочу тратить силы на бесполезные слова, я и так чувствую, что с трудом могу совладать с голосом. С собой. После того вечера, когда Герман сжал мое тело в ладонях и узнал меня, все изменилось. Мы не произнесли друг другу ни одного слова, он сразу приказал увести меня, а на следующий день меня посадили на самолет и доставили на этот чертов остров.

Так что между нами сейчас только пропасть, только оглушающее эхо из прошлого…

— Вилла, – продолжает Герман. – Нравится?

— Это клетка.

— Хорошая клетка, – поправляет он. – Красивая. Комфортная. Для самых красивых куколок.

Я замечаю, как рефлекторно сжимаю пальцы на подоле халата.

Почему его слова так задевают меня?

Почему…

— А Барковский? – спрашивает он.

Я напрягаюсь еще сильнее.

— Что Барковский?

— Как он тебе?

— Ты спрашиваешь о его состоянии или о чем-то другом?

— Если бы меня интересовало его самочувствие, я бы так и сказал.

Я вглядываюсь в черноту экрана, точно пытаюсь выудить хоть что-то.

— Он ранен, – произношу наконец. – Ты это знаешь.

— Он жив, – спокойно поправляет Третьяков. – Это уже немало.

— После всего, что он для тебя сделал?

— После всего, что я для него сделал, – его тон остается ровным. – Что тебе не нравится, Алина? Почему такое скорбное лицо?

— Ты пугаешь меня, Герман.

— Разве?

— Да, ты…

— Нет, подожди. Я делаю только то, что ты сама позволила себе два года назад. Ты стерла наши отношения? Я тоже. Их больше нет. Ты ушла от меня, как от грязного ублюдка? Хорошо, я буду только таким. Ты подставила Барковского под пули, когда уходила? Я обошелся с ним намного мягче, ему всего лишь пару раз крепко врезали.

Во мне вскипают эмоции и протесты. Я хочу рассказать, как было на самом деле и что Барковскому не просто крепко врезали, он едва ходит. Но это бесполезно. Голос Третьякова напоминает сталь, он ничего не услышит в таком состоянии.

— Хорошо, – говорю после короткой паузы. – Тогда скажи мне одно.

Он ждет.

— Как твоя свадьба?

Я задаю этот вопрос, потому что слышу шум. Приглушенный, словно между ним и Третьяковым несколько закрытых дверей, но шорохи все равно доносятся. Музыка, женский смех, звон бокалов. Голоса, разгоряченные алкоголем и весельем.

— В самом разгаре, – отвечает он спустя пару секунд. – Здесь другой часовой пояс, уже вечер.