Книга Соловушка, страница 3 – Мира Айрон

— Только кажется, что мир огромный, а он очень тесный. И вот моя покойная двоюродная сестра жила в селе…… области, — и тётя Фая назвала большое село в соседней области. — Как-то лет десять назад или около того, ну в общем, вы тут поселились как раз, в нашей улице, ещё в старом доме, не в этом, который твой отец скоро достроит, приехала она ко мне погостить.

Семья Миланы сейчас жила в достроенной половине дома, вторую же половину отец ещё доводил до ума.

— И вот увидела она тебя, ты играла с ребятами на улице, и побелела вся, затряслась аж. А потом и батю твоего увидела, узнала. Жили вы с отцом раньше в их селе. Только не отец он тебе.

— Как это? Я не верю! — воскликнула Милана.

— Ну не веришь, так домой иди. А хочешь знать, так слушай!

— Слушаю, слушаю! — сердце Миланы билось так, что в голове шумело.

— Детдом там, в том селе, и отец твой там вырос. Потом в армии отслужил и вернулся, устроился водителем в администрацию. А на окраине села жили цыгане, целая улица. И влюбился твой отец в молодую цыганку, вроде, Донку. Она замужняя была, ну по какой-то своей свадьбе там, не через ЗАГС. Только муж был в колонии, срок отбывал. Тоже из них, из цыган. Ездила она к нему на свидания, и забеременела.

А Сергей-то, твой отец, так уж полюбил её, жить без неё не мог, и ведь уговорил он её, уже беременную, с животом, выйти за него замуж, по-настоящему. Выходит, тоже она его полюбила. Ты родилась, и он тебя удочерил сразу, все документы сделал официально. Надо было бежать им сразу, уезжать, а у Донки вся родня там жила, и она их боялась оставить.

А когда тебе год был, тот бывший муж, изувер, вернулся, подкараулил Донку и задушил, и сам рядом вздёрнулся. Как Сергей с ума не сошёл! Сестра говорила, все думали, руки на себя наложит, а он тебя забрал и уехал. И тут уже потом с Верой сошёлся. У Веры дочка была, Дашка, а у него ты. И вот остальные шестеро общие у них. Вот такие дела, внучка! Жизнь — штука жестокая.

— Спасибо, тёть Фая. Я папе не расскажу про тебя, не бойся. Пора мне, — Милана поднялась. Голова кружилась.

— Побледнела ты, внучка! Крепись! Хороший отец у тебя, как родную тебя вырастил.

— Да, — Милана направилась к выходу. — Спасибо. До свидания!

— Денег- то хоть немного дам? Помогла ты мне, внучка!

— Нет, тёть Фая, не надо.

Милана выскочила за ворота в ещё сырые сумерки начала мая и побежала к полям.

Потом передумала, свернула к речке. Она бежала так, что не видела и не слышала ничего вокруг. А в голове стучала только одна мысль: она одна, она сирота, у неё нет никого! Никого по крови: ни родителей, ни братьев, ни сестёр! Есть где-то цыганская далёкая родня, видимо, но она их знать не знает, и они отреклись от её матери, даже не хоронили её, так сказала тётя Фая!

Ей впервые тошно было жить. Была одна мечта — не чувствовать эту боль. Она металась по берегу в поисках большого камня, когда кто-то схватил её за плечи сильными руками. Перед ней стоял отец и тряс её, приводя в чувства.

— Так и знал, что карга старая рано или поздно свой язык распустит! — прорычал он. — На чужой роток не накинешь платок, слухи давно ходят! А ведь их обеих предупреждал тогда, чтобы молчали, когда её родственницу чёрт принёс! Обещали молчать, да видимо, старость себя знать даёт. И знает, что я всё равно ничего ей сделать не смогу за её болтовню.