Книга Магия найденных вещей, страница 50 – Мэдди Доусон

— И что, по-твоему, я сделаю? – возмутился папа.

— Один раз ты уже совершил ошибку, – рассмеялась она, словно это была шутка. Но это была никакая не шутка. Я тайком наблюдала за ней и видела ее взгляд. – За тобой, мистер, нужен глаз да глаз.

Я долго думала над ее словами. Я уже знала, что папа и мама познакомились в Вудстоке, он женился на ней и у них родились мы с Хендриксом. Неужели это была ошибка? Мы с Хендриксом были ошибкой?

Как мы могли быть ошибкой? Мы же их дети. Мы люди.

Люди не бывают ошибкой.

Но все менялось, как только Мэгги садилась в машину и уезжала прочь, оставив нас с мамой. Мама сразу же переставала изображать из себя взрослую серьезную тетеньку и исполняла маленький танец с поднятыми вверх руками, который, по ее словам, следует танцевать каждый раз, когда видишь кого-то после долгой разлуки. Это был глупый танец, включавший в себя хлопки в ладоши, объятия, повороты на месте и приседания. Каждый раз мама смеялась. Я всегда с радостью пускалась в пляс вместе с мамой, а Хендрикс немного стеснялся, и нам приходилось его уговаривать. Мама брала его за руки и кружила, пока он тоже не начинал смеяться.

Она была восхитительной, наша мама. Это слово я выучила в то лето, когда мне было семь лет. Я повторяла его вновь и вновь, потому что оно нравилось и маме тоже, и еще потому, что все в ней было восхитительным: ее летящие платья и юбки, ее длинные золотистые волосы, ниспадающие по спине волнистым каскадом, всегда распущенные и чуть спутанные, словно птичье гнездо. Мне казалось, что она может все. Жизнь в мамином доме была сплошным праздником. Друзья приходили к ней в гости с ночевкой, даже не предупреждая. Постоянно звучала музыка: иногда из проигрывателя, иногда кто-то из гостей играл на гитаре. У одного парня, который часто приходил к маме, была губная гармошка, и он играл на ней почти без остановки. Мама всегда пела «Ты мое солнышко» ^[6] – эта песня постоянно звучала у меня в голове.

А еще в самом центре двора была большая костровая яма, вокруг которой всегда лежали дрова, и каждый вечер мы жгли костер и пели. Сразу за домом начиналось огромное поле, усеянное цветами: белыми, розовыми, желтыми, словно кто-то ради забавы разбросал там кусочки засохшей краски.

Когда я не бегала с Хендриксом по полям, мы с мамой сидели на открытой веранде и она учила меня шить.

Она рассказывала мне о том, что считает хорошим и правильным. Например, что люди должны веселиться как можно больше. Что нужно найти такую работу, которая будет похожа на игру, и тебе всегда будет радостно и хорошо. Жаль, что многие люди не знают, что жизнь не обязана быть тяжелой.

— И для них это нормально, – говорила она. – Если люди считают, что жизнь должна быть тяжелой, значит, их это устраивает. Но ты не обязана думать так же. Ты можешь выбрать совсем другой путь и брать от жизни только хорошее.

Брать от жизни только хорошее.

В нашем нью-гемпширском доме никто о таких вещах не говорил, там вся жизнь проходила в трудах и заботах, и постоянно имелась какая-то большая проблема, которую надо было решать, и даже если мы выходили гулять поздно вечером, папа и Мэгги никогда не поднимали глаз к небу и не говорили: «Ты посмотри, сколько звезд!» А мама так говорила почти каждый вечер.