Книга Что осталось от меня — твое, страница 122 – Стефани Скотт

Однако самые яркие воспоминания, хранящиеся в моей памяти, связаны не с людьми или событиями, но со звуками. Звуки Симоды — это мерное тиканье часов в холле, каждые тридцать минут прерывающееся громким боем. Всякий раз, когда дедушка уезжал сюда в одиночестве, я звонила ему из Токио и всякий раз внимательно прислушивалась: в трубке звучал его мягкий голос, и, если окно в кабинете было открыто, до моего слуха доносилось чириканье птиц в саду, а затем их свист заглушал медленный перезвон часов. Мне говорили, что так звонит Виг-Бен, самые большие часы в мире, но для меня этот звук всегда был звуком Симоды. Суета и шум Токио отступали, я видела залитую солнечным светом гостиную, блестящие полы из тикового дерева, покачивающиеся за окном ветви деревьев. Воображение уносило меня дальше, за пределы дома. Я с легкостью могла представить пляж, начинающийся сразу за садом, накатывающие на берег волны и дышащий свежестью океан. Бой часов заглушал голос деда, но в те несколько секунд, что звучали куранты, слова становились не важны. Казалось, я сама нахожусь там, в самом сердце нашего дома, слушая его мерный стук.

Летним утром, проспав допоздна, я спускалась вниз и обнаруживала, что в доме никого нет — все давным-давно перебрались в сад. Я подходила к окну кухни и, стоя босиком на розовом линолеуме с кружкой горячего «Мило»^[105] в руке, смотрела на лужайку, тянущуюся до самого обрыва. Там же находилась лесенка, по которой мы спускались на пляж.

Случалось, вода в море становилась пепельно-серой и неспокойной, предвещая надвигающийся шторм. Но выпадали и ослепительно-ясные дни. Поднимающиеся на горизонте белые облака катились в сторону суши, словно клубы тумана, а ветер приносил с собой морскую соль. Бугенвиллея, посаженная еще бабушкой, обвивала крышу веранды. Дедушка научил меня ухаживать за этим растением. Из года в год, несмотря на резкие ветры и холод, узловатые стебли бугенвиллеи вновь и вновь покрывались густой массой пурпурных цветов, а из чашечки каждого цветка выглядывал еще один, крошечный с белыми лепестками. В то последнее лето, выходя на веранду и спускаясь на лужайку, я подумать не могла, что наш дом, наша земля и этот вид на море больше не будут моими.

Я все еще езжу в Симоду. Выхожу из поезда и иду от вокзала вверх по холмам через лес. Здесь я ощущаю присутствие мамы, она рядом, мы вместе петляем между стволами деревьев. И все же, когда я спускаюсь по склону холма к берегу, где лес становится реже, я возвращаюсь к реальности. Я смотрю на наш дом и чувствую себя вором.

Сейчас там живут другие люди. А я словно вторгаюсь в их жизнь, посягая на их воспоминания. И на свои собственные тоже. Дедушкиной теплицы, которую он соорудил для выращивания клубники в зимнее время, больше нет, на ее месте стоит большой надувной бассейн. Сади цветочные клумбы исчезли, осталась одна лужайка, засаженная травой, за которой гораздо проще ухаживать. Старая деревянная веранда, затенявшая южную часть дома, разобрана, а получившаяся в результате площадка выложена серой бетонной плиткой. И бугенвиллея тоже исчезла. Я смотрю на окно спальни, как будто все еще ожидаю увидеть на подоконнике Тару, моего белого игрушечного тигра, но там нет никаких игрушек. Люди, которые живут под этой крышей, ничего не знают о моей семье и понятия не имеют, что здесь произошло. То, что было моим, больше не мое. А что было — ушло.