Книга He как у людей, страница 122 – Ребекка Хардиман

Она кивает.

— Нет никакого протокола.

— Что значит нет?

О’Коннор вздыхает.

— Вот так. Не знаю, сами вы что-то не так запомнили, или вас дезинформировали. Но никакого соглашения мы ни с кем не заключали. Так просто не делается. В подобных вопросах — по поводу поездок за границу и найма помощниц по дому — у нас нет никаких полномочий. Такого в принципе быть не могло.

— Не было никакого документа? Насчет суда?

— Не было, — подтверждает О’Коннор. — Никакого соглашения.

Милли таращится на него, начиная понимать, что же в действительности произошло.

— Полагаю, это ваш сын вам так объяснил?

* * *

Под моросящим дождем Милли катит обратно в свой разграбленный дом. Беспокойно, неутомимо бродит по своим обшарпанным комнатам. Снова ее обманули, и кто — родной сын, черт возьми! Это он во всем виноват. Это он, пусть и невольно, привел преступницу в Маргит. А теперь она не может даже отыскать следы этой женщины, потому что весь этот план был враньем с самого начала. Она, Милли, останется нищей. Ей придется воровать в магазинах, чтобы выжить, таскать бутылки с молоком с соседского крыльца (образно выражаясь, хотя она до сих пор тоскует по тем дням, когда молоко приносили прямо к двери), запихивать в рукав банки с джемом. Если подумать, ничем не хуже было бы сейчас выйти на улицу, проголосовать водителю, вернуться в «Россдейл» и сдаться.

Милли наливает виски — любимое средство Питера для снятия стресса — и выпивает одним глотком, но это ее не успокаивает. Может, ванну? А потом еще глоточек. Милли раздевается и с декадентским шиком берет стакан с собой. Через несколько минут она уже лежит в теплой воде и, немного успокоенная, размышляет об Америке. Сильвия наверняка в Америке.

Когда ванна наполняется почти до краев, Милли выключает воду и вдруг слышит скрип — отдаленный, но явственный. Она садится и хватается за края ванны: из задней части дома доносятся шаги, и они приближаются к ней. Кто-то проник в Маргит. Какая-нибудь цыганка или наркоман, а может быть, Сильвия вернулась, чтобы вынести оставшееся добро. Шаги останавливаются, кажется, у самой двери. Милли осторожно вылезает из ванны: упасть сейчас было бы совершенно некстати. Она снимает с вешалки жесткое полотенце и заматывается в него. Выхода, кроме двери, нет: в единственное окошечко даже кошка с трудом пролезет, да и вообще — для пожилой женщины она сегодня уже достаточно налазилась по окнам. В одной руке она сжимает древний ершик для унитаза, в другой — баллончик с лаком для волос. Вид у нее, должно быть, жутковатый — на голове розовая шапочка для душа, узкое зеленое полотенце едва прикрывает интимные места.

Милли на цыпочках крадется к двери. Она представляет себе массивного, дородного мужчину в черной балаклаве или тощего прыщавого наркомана. Ручка двери медленно поворачивается, и Милли вскрикивает.

— Бабушка?..

— Эйдин?

— Это я.

Милли роняет свое оружие, дверь распахивается, и перед ней предстает ее внучка — почему-то с чемоданом.

— Что ты здесь делаешь? Почему ты не в Миллбер-не?

— А ты почему не в «Россдейле»?

Милли, прищурившись, смотрит на девушку, затем, в полнейшем недоумении, на чемодан, и тут… В памяти у нее всплывает картина — восхитительно яркая картина!

Эйдин говорит:

— Случилось кое-что ужасное.