Книга He как у людей, страница 145 – Ребекка Хардиман

— Вот, присаживайтесь. Прошу. — Гас смахивает с диванчика сложенную газету. — Я как раз кофе варил. Принести вам чашечку?

— О нет, не стоит беспокойства, правда? — Милли оглядывается на Эйдин, но внучкино лицо не выражает никаких чувств.

— Какое же это беспокойство. По сравнению с забитыми раковинами у жильцов это одно удовольствие.

Милли чувствует, что краснеет, и гадает про себя, так ли это заметно со стороны, как бывало, например, во время самых ужасных приливов в те годы, когда у нее началась менопауза. Тогда все тело вдруг, ни с того ни с сего, просто воспламенялось изнутри, хоть окно открывай, хоть кофту снимай — ничего не помогало. Со временем она поняла, что этому огню нужно просто дать перегореть.

— Хвастаться нескромно, но я делаю вполне приличный кофе.

— Что ж, тогда это было бы прекрасно, правда, птенчик? Тебе пора бы попробовать кофе.

— Я уже пробовала. — От этих слов так и искрит враждебностью. — Я не маленькая.

Гас приходит на помощь.

— Сколько же тебе лет?

— Шестнадцать.

— Она у меня замечательная, — говорит Милли.

— Разумеется, — отвечает Гас. — И я вижу, что ей очень повезло в жизни.

И это, вне всяких сомнений, в адрес Милли Гогарти.

* * *

За кофе Гас рассказывает, что он профессиональный военный и всю жизнь провел в разъездах — Германия, Нью-Джерси, Окинава, Кэмп-Пендлтон, — прежде чем осесть здесь, можно сказать, в родных местах. Ни о жене, ни о детях не упоминает, только о брате: брат у него бывший полицейский, «живет по соседству, в Сент-Пите». Вся эта биография занимает времени не больше, чем требуется Милли и Эйдин, чтобы добавить в кофе молоко и сахар и перемешать. Говорит Гас рублеными фразами, четко, словно по списку, хотя слегка смущаясь. При этом в его сжатой речи ощущается обаяние скромности. Закончив, он вопросительно переводит взгляд своих мягких глаз на Милли Гогарти. Ну, ей-то краткость органически не свойственна, тем более когда дело доходит до истории, да к тому же ее собственной!

Милли начинает издалека: с того дня, когда двадцатилетней девушкой встретила на автобусной остановке своего Питера, и как они разговорились в автобусе, да так, что Питер пропустил свою остановку. О, как они смеялись потом! Оказалось, что он вдовец, и на втором свидании он показал ей карточку своего сына, милого, пухлого, глазастого мальчугана, оставшегося без матери. Когда Питер и Милли поженились, они купили дом в Дун-Лаэре, думая, что у них будут еще дети. Чуть поколебавшись (призрак давней боли при воспоминании об умершем ребенке все еще дает себя знать), Милли все же рассказывает Гасу Спарксу, совершенно постороннему человеку, о том, о чем раньше не рассказывала никому: о малышке Морин. Она сама не знает почему — просто интуитивно чувствует, что он добрый человек.

— Это было жуткое время, — говорит Милли. — Жутчайшее.

— Ой, бабушка, а я даже и не знала, — говорит Эйдин. — Какой ужас.

— Да, ужас, — говорит Милли, обращаясь к Гасу. — Но я, кажется, уже до смерти вам надоела своей болтовней.

— Нет, — говорит Спаркс. — Нисколько. Сидите и рассказывайте хоть весь день.

Милли подносит ко рту большую кружку с кофе, чтобы скрыть румянец, который, как она чувствует, снова заливает ей лицо.

— Мы хотели у вас кое-что спросить, — говорит Эйдин. — Может, скажем уже, зачем пришли, бабушка?