Книга Школа дорог и мостов, страница 156 – Тамара Михеева

Недалеко от них прямо на бордюре сидела Дара Элиофа. Но сейчас никто не узнал бы в этой седой изможденной старухе, то и дело харкающей кровью в платок, знаменитую травницу. Праздник кружился, разгорался, набирал мощь, и казалось, ему не будет конца. Свободны, они свободны. Будут выбирать, кем работать, дети пойдут учиться в школы, научатся читать… Книжники, правда, шумят и говорят, что такого не будет никогда, не для этого была построена Рила, но ведь вот королевский указ, кто оспорит его?

И только один человек не участвовал в общем веселье. Он пришел в лес с небольшим, но сильным саженцем и посадил его на солнечном месте.

— Покойся с миром, брат, – сказал мастер над ветрами Лура.

Его брат не вышел из заключения вместе со всеми. Равнодушный человек сунул в дрожащую руку Луры бумагу с гербовой печатью: «Казнен за государственную измену по приказу императора Вандербута в день такой-то…» У его брата не было могилы, но, наверное, он порадуется, если Лура будет приходить к этому дереву и заботиться о нем. Брат всегда любил риланский лес. Они оба его любили.

* * *

А далеко на юге Пятая стояла у окна дома в самом центре Тауры и мяла в руках черную тряпицу. Три дня она следила за деревней, пряталась в лесу и за заборами, ела траву. Она неслышно, как умеют только черные жрицы, подкрадывалась к дому и заглядывала в окно. Хоть одним глазком… увидеть его хоть на миг – своего мальчика, своего сына, которого у нее сразу отобрал немилосердный, злой бог. Она видела, как отец ребенка (сам еще вчерашний ребенок, но какие крепкие, какие горячие и нежные у него руки, она помнит каждое прикосновение и каждый взгляд, и как же она скучала по его теплу в бесконечных ледяных коридорах подземного храма!) ходит с ним по дому, пытаясь успокоить, и голову разрывает от мысли, что она тоже бы так могла: ходить с теплым, живым ребенком на руках, петь ему, шептать что-то ласковое, кормить, вместе гадать, почему плачет, может, что-то болит, может, надо дать настой заживлятки… Но вместо этого у нее только жуткий безымянный бог, запрещающий любить кого-то, кроме него, и тоска, тоска, тоска, тоска…

— Что ты здесь делаешь? – раздалось за ее спиной, и Пятая пригнулась, будто ее ударили палкой.

Засмотрелась, забылась, потеряла контроль. Как убежать теперь, как выкрутиться? Она медленно обернулась. Перед ней стояла веснушчатая девушка, наверное ее ровесница, смотрела строго и отступать не собиралась.

— Я вижу тебя много раз, ты приходишь рано, смотришь долго.

Веснушчатая говорила странно, будто с трудом подбирала слова. Ну, ее-то Пятая легко обведет вокруг пальца, ведь этому их и учат в подземном храме – обманывать, скрывать, прятаться. Пятая уже раскрыла рот, чтобы наврать привычное, но веснушчатая выставила вперед руку:

— Молчи! Я позвала старейшину Тауру и Глена. Будешь говорить нам.

Пятая заметалась. Оттолкнуть эту крапчатую с дороги и бежать, бежать, пока не поздно! Разговора со старейшиной ей не выдержать, та может ее помнить, да еще какой-то Глен! Но скрипнула дверь, и на крыльцо вышел тот единственный мужчина, которого знало ее тело и любило ее сердце. На руках он держал младенца – ее сына. Пятая не выдержала, рухнула на колени и разрыдалась.

Тауре, Глену и Рии она рассказала все. Пока деревня совещалась, как быть с черными жрицами, Пятая сидела тихо, как мышь. Отец ее сына не сводил с нее глаз, но она не могла понять, что значит его взгляд.