Книга Жрец со щитом – царь на щите, страница 28 – Эра Думер

В дверном проёме замер. Оглядев тёмное помещение и алтарь, откуда недобро глядел идол Бахуса, прикрыл глаза и мысленно помолился Янусу о том, чтобы вернуться целым и невредимым, вместе с отцом и всеми, кого я знал и любил.

— Придай мне смелости для начинания, в которое я втянут высшими силами, – прошептал я, и от сердца отлегло. – Молю.

Постучав по дверному косяку три раза, я вздохнул и вышел вон. Заперев за собой, направился пережидать ночь на холме.

Более март не казался мне привлекательным и добрым, он отдавал январскими заморозками – среди пустых людских оболочек я чувствовал себя одиноким. Взобравшись на холм, откуда мог разглядывать жилища, храмы и форум, бросил вещи, Священный щит и расположился на влажной от росы земле. С высоты не видать было несчастных людей, застывших изваяниями, и я не горел мыслью их разглядывать. Ночь окутывала тяжестью стоглазого звёздного взора и хлестала колючим ветром; сидя на сизой траве, я стучал зубами и кутался в накидку.

Думал, не усну. А ведь желание встретить раненую химеру, чтобы расспросить о происходящем, было велико. Мысли уносили сознание далеко, в Лаций, полный богов, где солнце светит жарче, а любое горе – не беда. Постепенно клубок образов перерос в дрёму – и я не заметил, как подбородок упал на грудь.

— Замёрзнешь насмерть, Луциан.

От чужого голоса я вскочил. Стерев струйку слюны с подбородка, уставился на взявшегося из ниоткуда Ливия. Он переоделся и стоял в пурпурной царской тоге, застегнутой золочёной пуговицей на плече. Руки – в браслетах, в том числе змеином, голова прикрыта тогой. На поясе Ливия болтался мешочек с медью и маска солярного бога. Выкраденный у весталок кинжал скрывался, видимо, под одеждой, среди запутанных ремешков.

Ливий прерывисто дышал, прижимая к груди глиняный графин. Оглядев его с ног до головы, я хмыкнул:

— Лучший удел, чем быть зарезанным грабителями с большой дороги. Ты куда так вырядился?

Ливий рассмеялся. Он поставил графин в траву и, опустившись рядом, ответил:

— Хочешь верь, хочешь не верь, Луциан, но чует моё сердце, путешествие одним «знакомым» весталки не ограничится. Нас ждёт великий путь, из которого мы вернёмся в Рим со щитом или на щите.

Пожелание скорого пути от змеельвиной сущности вновь потревожило ум. Окинув взором болотистую долину, я сел напротив Ливия, скрестив ноги.

— Тогда тем более не понимаю, к чему одеваться римским патрицием. – Я притворно улыбнулся и похлопал по анкилу. – Только чтобы показать – вот, со мной идёт плебей Луциан, мой оруженосец.

— Именно. Я сабинянин, а у тебя латинские корни. Неизвестно, как за римскими стенами относятся к чужакам. А к чужакам-союзникам и подавно. Нам не следует трепаться о жречестве – притворимся, что я киликийский торговец^[8], а ты – мой проводник.

— И что мы продаём?

— Пряности, специи и лекарственные травы. – Ливий порылся в складках тоги и выудил бархатный мешочек. Он опустил его мне в ладонь. – Думал передать его тебе перед агоналиями, но ты гневался на меня, и я не решился. Хотел нарядиться салием и прийти к тебе, сказать: «Вот, Луциан, твой другнечист на руку. Ты по-прежнему считаешь, что он пройдёт испытание саном Царя священнодействий?»

Пальцы, развязавшие мешочек, замерли. Я открыл рот, чтобы уколоть побольнее, оспорить звание друга, но сомкнул губы. Ливий неизменно любил меня, как в детстве, а я вымещал на нём злость за весь его род. Почему? Я не мог злиться на своего отца, вот почему. Ливий Туций был молод, как я думал, и мне казалось правильным соперничать с ним, а не с отцом, падким на вино и оргии.