Книга Уна, страница 55 – Тамара Михеева

— Мы?

— Я, да Твуди, да Прикс… Вики еще. Надо же было кому-то, нельзя, нельзя тем, кто спутался с вандербутами, среди людей жить. К беде это.

Я сглотнула горький ком. К беде.

Он опять заметался, застонал, я еле сдерживала его, а потом позвала Твуна, и мы привязали его к кровати, чтобы он не упал и сам себя не поранил. Я вертела в руках камешек-бусину, которую должна была засунуть ему за щеку.

— Расскажи мне, – снова сказала я. Но не уверена, что вслух.

И он начал рассказывать:

— Мы связали ей руки. Помню, смотрел, как Вики вяжет свой дьявольский узел, а сам думал: «Это же Птвела. Она пела у меня на свадьбе. Как же так вышло, что теперь мы скручиваем ей руки и сажаем в лодку тайком от всех?» А она не плакала, нет, не молила о пощаде, не кричала. Она даже не называла нас по имени, будто мы вмиг перестали быть знакомы или она нас забыла. А может, так и есть? Может, и правда тролли заколдовали ее?

— А может, вы стали для нее чудовищами и она вас не узнавала больше, – сказала я, но он меня не услышал.

— В лодке она стонать начала, и Твуди ее развязал, сказал, что никуда она теперь не денется. Она отошла от нас подальше и все держала свой живот, держала обеими руками и стонала. А я смотрел на нее и вспоминал, как она пела-то красиво! Ведь самая первая певунья была, на всех островах, и вот что с ней стало! А потом я глянул на нее, и такое зло меня скрутило: спуталась с вандербутом! Что, мало ей наших парней? Да за ней толпами ходили лучшие женихи со всех островов! И сил не было смотреть на ее живот, ведь там, в животе-то, получается, это змеиное отродье! У нашей Птвелы! Как она могла-то, ее же все любили! А она все стонала, стонала, не о помощи просила, а будто от боли… Я не понял сразу-то, что это значит, а вот у Вики уже двое своих ребятишек было, он как заорет: «Скорее! А то она родит змееныша прямо в моей лодке!» Но ветер был слабый, вот как назло, мы еле ползли. Вики аж позеленел и все бормотал: «Только не в моей лодке, только не в моей лодке».

И тут она вроде как присела, на корточки, и запела. Так пела… никогда она так не пела. Всю душу мне вынула. До сих пор мне эта песня снится, и нет с тех пор мне ни покоя, ни радости. Не могу эту песню забыть. Бывает, среди ночи проснусь и плачу, что никогда больше этой песни не услышу.

Я вытерла ему лоб влажной тряпкой. Спросила:

— А потом?

— Потом повалилась на бок, а в руках красный ком какой-то. Я даже не понял сразу, а Твуди шепчет: «Ребенок. Родила. В такую минуту родила, ведьма. Думает, мы ее теперь пожалеем». «В моей лодке», – ноет Вики. А я все смотрю на ребеночка: обычный ребеночек, крохотный такой, она его целует, и грудь уже дала, а потом нагнулась и пуповину перегрызла, все лицо у нее в крови испачкалось. И тут с нашими парнями что-то страшное сделалось. «Ведьма, – кричат, – вандербутова потаскуха!» Лодка в берег ткнулась, и потащили мы Птвелу через поле к Черной скале. Она еле шла, а за ней через весь Окаём кровавый след тянулся. Нам, конечно, люди попадались, в поле работников много было, жатва, и никто ничего не спросил, не остановил нас, будто так и надо, что четверо здоровых парней тащат обессиленную женщину с ребенком, а за ней кровавый след тянется. А мне уже и хотелось, чтобы остановили, чтобы забрали ее, спасли. Я ведь понимал, что сами мы не остановимся, так и сделаем, что задумали. А ребеночка куда ж? И Птвелу жалко. Как мне ее было жалко! Песен ее. Она и сейчас пела. Тихо так, только ребеночку своему. Пела и целовала его, целовала.