Книга Урок обольщения, страница 31 – Валерий Шарапов

— Лежит правильно, молодец. — Потом буднично, точно прописывая молоко с медом, констатировал смерть второго. Вообще вел себя так, как будто не труп это, а плюшевый мишка с оторванной лапой. Распорядился: — Девицу грузим. Как ее Ф.И.О.?

Сорокин назвал:

— Латышева, Антонина, отчества не знаю… Куда поедет?

— В Склифосовского. А покойничек… Ф.И.О. неизвестно?

Остапчук подал голос:

— Почему ж. Чердаков, Евгений, отчества не знаю.

Фельдшер записал себе обе фамилии, потом спросил:

— Кто его перевернул?

Лехнович с готовностью вздернула руку:

— Моя вина! Он, понимаете, начал захлебываться, и я подумала…

— Подумала — молодец, думать полезно. — Фельдшер обратился уже к Оле: — Вы медичка?

— Нет.

— А зря. Подумайте, у вас хорошо получается. А вы? — Это вопрос был Лехнович, та замотала головой. — Ясно.

Грузили Тосю, и фельдшер как бы между прочим проинформировал Сорокина:

— Гражданин-то был жив, и мог бы жить, останься вверх лицом.

— Уверены?

Медик кивнул в сторону ребят:

— А вон тот, белобрысенький товарищ, как раз получил так же — как видите, жив-здоров и бегает.

— Зря трогала?

— Зря. Но поскольку девушка не медик, то не о чем и говорить.

И фельдшер пошел за носилками.

Сорокин, присев, разглядывал покойника. Лицо у мертвеца было интеллигентное, благообразное, гладко выбритое — больше пристало преподавателю училища, ибо до вуза не дотягивало. Руки белые, ногти чистые. Одет очень хорошо, неброско, но то ли на заказ пошито, то ли трофейное. Капитан обыскал его — часов при нем не оказалось, в бумажнике ютилась одинокая трешница, хотя по форме кошелька было похоже, что обычно он куда толще. Затылок разбит так же, как у Тоси, пусть и сильнее.

Сорокин спросил:

— Что, Вань, знакомый?

Иван Саныч кратко доложил:

— Барыга, доставала, раньше разбойничал. Встречались на толкучке.

Пока официальные лица не подъехали, Николай Николаевич опросил ребят, и воссоздалась трогательная по идиотизму картина. Латышева вопреки запретам и здравому смыслу в одиночку отправилась охранять порядок и полезла туда, куда не надо было. Что до Коли-Оли, Яшки-Светки, то и тут все ясно: сперва отказались помогать Тоське, потом раскаялись и потащились патрулировать.

Ребячество. Правда, если бы не пошли, трупов было бы два. И, как правильно заметил Иван Саныч, правильно сделали, что пошли. Спустили бы оба тела в нужник — в жизнь бы никто не нашел.

«Так. Ну, эти четверо ясно, а эта вот что тут делала?» Лехнович, милая, отзывчивая, прекрасно одетая гражданка — и вдруг на пустыре, среди гнилья и нужников. Ее-то что сюда принесло? Сорокин спросил, она с готовностью рассказала:

— Я на постановку ходила.

Капитан уточнил:

— В театр?

И она неохотно повторила это слово, так нещадно картавя, что даже Сорокина, знакомого с французским языком, передернуло. Ужас как грассирует.

— Вы одна ходили?

Она судорожно вздохнула, даже в горле пискнуло, как у горлинки стыдливой:

— Нет, но он оказался… как сказать. Не тем, кем казался. Хуже! Понимаете? — И ужасно хрустнула пальцами.

Сорокин заверил, жалея орудие ударного труда:

— Не переживайте так. Что за инфернальный негодяй? Фамилию, имя, адрес можете назвать?

Лехнович перестала ломать конечности:

— Мы познакомились прямо у касс, он предложил личный билетик, назвался Эдуардом. — И вновь заблажила по-прежнему: — Это было как в сказке, понимаете… Он казался замечательным, невероятным! Глупо, глупо… — Она расплакалась, но продолжала излагать.