Книга Урок обольщения, страница 36 – Валерий Шарапов

Но обида от несправедливости прямо-таки стучала в висках. Как же так? Хорошо, у Лехнович неплохая бригада, но у нее куда менее опытные, откуда же перевыполнение на сто шестьдесят три процента? Латышева, не стерпев, глянула в сторону «аллеи» бригады Лехнович. Ну, работает, и что? Что у нее, обрывы реже, брака меньше, ремни реже рвутся? Они изношены у всех одинаково.

Было стыдно в первый же день устраивать разбирательства. К тому же такой, как сейчас, — отоспавшейся, пусть и на больничной койке, и жирной от сытных харчей и безделья. Поэтому Латышева сосредоточилась на собственном труде и на приведении в чувство собственной бригады. Сказать, что бригада обрадовалась ее приходу, было нельзя. Роптали: вот есть, говорят, такие бригадиры, которые горой за коллектив, — насчет брака все уладят, проверят, все ли хронометражисты правильно записали, все ли донесли до бухгалтерии. А то, говорят, к бригаде Лехнович приперся какой-то общественный контроль насчет грязи на рабочем месте — так бригадир их развернула и отослала с миром куда подальше. Они пригрозили, что вынесут куда-то на какое-то обсуждение, а Лида сказала: плевать.

«Комсомолке плевать на мнение коллектива. Вот так так», — с каждым днем Тося удивлялась все больше.

А в конце квартала так удивилась, что чуть не захлебнулась ядом. Вывесили приказ на премию: и поди ж ты, бригада Лехнович одна на всем заводе наработала на три оклада! Других тоже в целом не обидели, по два, кому-то два с половиной. Но Латышева же своими глазами видела: портачит и тов. Лехнович, и ее так называемые ударницы. Рулоны с заплывом утка́, со слабиной основы — это же второй сорт, причем если у ОТК хорошее настроение, а по коэффициенту качества — почему-то пятерка, а брак — ноль ноль целых шиш сотых, и фактическая выработка — просто запредельная!

Латышева плюнула на скромность и отправилась в бухгалтерию разбираться. Главбух Илья Иванович скинул очки на кончик носа, вот-вот забодает.

— Латышева, не до тебя. Иди к Калинке.

— Куда?

— К Калинке, к Калинке. Роман, если угодно — Степанович. Это мой новый счетовод, по зарплате.

Новый Калинка обретался в закутке за сейфами. Невысокий, довольно-таки дородный для счетовода человек лет под тридцать. Глазастый, славный, физиономия приятная, простецкая и до странности обветренная, как если бы до недавнего времени он понятия не имел о том, что такое табеля, дебет-кредит, счеты и письменные столы. На коротком, чуть кривом носу курьезно сидели круглые очки, на волосатых жилистых руках — нарукавники.

Тося сначала поддалась предубеждению: «Расселся, тунеядец, бумажная душа. Ему бы в горячий цех или молотом махать, вон какие грабли, и плечища — даже в пиджак не помещаются, в рубахе сидит».

Потом она, оценив бумажные горы на его столе, застыдилась. Все эти реестрики, списочки, таблицы… нормальный человек голову бы себе разбил, только чтобы этим вот не забивать, а Калинка этот ничего, бойко разбирается. Даже неловко было его отвлекать, но Латышева хотела точности и, представившись, перешла к делу:

— Роман Степанович, поясните, по каким причинам бракованная продукция у нас засчитывается за первый сорт?

Он покраснел ужасно, зачем-то по макушку ушел в какой-то особо жирный гроссбух, пробормотал оттуда: