Книга Ловелас. Том 8, страница 28 – Илья Взоров

Ну что ж. Завтра будет новая порция позора.

Зато, подумал я, в этот раз мне хотя бы есть что рассказать.

* * *

Утро в Вашингтоне было великолепное.

Апрель выдался приятный: тепло, безветренно, всё уже зелёное, и на Потомаке зацвели те самые японские вишни, из-за которых сюда возят туристов автобусами.

Я проснулся в шесть, как обычно, и вышел на террасу люкса.

Олсен уже был там — сидел на парапете в майке, крутил в левой руке железные шары. Это он так треннирует пальцы.

— Доброе утро, босс. Разминаемся?

— Разминаемся.

Мы работали минут сорок.

Погоняли связки, потом ката, наконец, небольшой спарринг без фулл-контакта. Я предупредил, что мне сегодня еще работать лицом.

— Босс, а вы там в Москве занимались? — спросил Хэнк после окончания схватки

— Несколько раз.

— Это видно. Растяжка сохранилась, скорость тоже на уровне.

К «Гринфилду» мы подъехали без четверти одиннадцатого.

И я сразу понял, что партия будет не на двоих.

Потому что на подъездной аллее стояли машины. Два черных лимузина, Бьюики для охранников, с номерами, по которым в этом городе всё понятно без объяснений.

И люди.

Молодые люди в одинаковых костюмах у ворот. Ещё двое у входа в клубное здание. Двое на повороте к первой лунке. Один, я заметил, просто стоял на пригорке за деревьями и смотрел вокруг в бинокль.

Нас тормознули на въезде. Досмотрели машину — тщательно, с багажником и днищем. Прощупали мою сумку с клюшками, вынули каждую, поставили обратно.

— Однако, — пробормотал Хэнк. — В прошлый раз столько не было.

Я переоделся в клубном здании — светлые брюки, рубашка поло, кепка, всё новое и всё чужое, как маскарадный костюм.

И вышел на поле.

Они стояли у первой метки, оба.

Джон Фостер Даллес — высокий, тяжёлый, с крупным лицом и скорбно опущенными уголками рта, в очках без оправы. Государственный секретарь Соединённых Штатов. Он держал клюшку так, как держат зонт: без всякого удовольствия, потому что положено.

И рядом — Аллен.

Младший брат. Пониже ростом, круглее, с седыми усами и вечной трубкой, и в отличие от старшего он выглядел на поле так, будто тут родился. Директор Центрального разведывательного управления был одет тоже очень просто, свитер, серые брюки.

Похожи они были и не похожи одновременно. Одна порода, два разных животных.

— Мистер Миллер! — Аллен помахал клюшкой. — А вот и наш путешественник.

Джон Фостер подал руку. Пожатие было сухое и крепкое.

— Рад видеть вас в добром здравии.

— Взаимно, господа.

— Разминаемся, — сказал Аллен. — Пробные удары. Вы, я помню, в прошлый раз были не в лучшей форме.

— Я и сейчас не в лучшей.

— Ничего. Здесь никто не считает очки.

Вот это, подозреваю, было единственное чистосердечное признание за всё утро.

Свита отошла, ровно на то расстояние, с которого не слышно разговора, но видно всё поле. Кэдди с сумками остался у метки.

Мы остались втроём на утреннем поле, изумрудном, подстриженном до последней травинки, с росой, ещё не сошедшей в тени.

Джон Фостер поставил мяч на колышек.

— Мистер Миллер, — сказал он, примериваясь. — Посол Болен прислал телеграмму.

— Вот как…

— Я бы назвал это не телеграммой, а одой. — Он ударил. Мяч пошёл невысоко и криво, и старший Даллес проводил его без всякого выражения. — Чарльз человек сдержанный, он служит с тридцатых, и я за пятнадцать лет не читал у него ни одной восторженной строки. А тут — четыре абзаца про то, что за неделю частное лицо добилось того, чего аккредитованная миссия не добилась за четыре года.