Книга Ловелас. Том 8, страница 50 – Илья Взоров

— Жалко.

— Не жалко, — сказал я. — Исключат — станет мучеником. А вот порицание — это когда тебя не наказывают, а объясняют при всех, что ты неприличный человек. От этого не оправляются.

Корриган посмотрел на меня.

— Кит. Ты что, знал, что он позвонит?

— Понятия не имел.

— А вёл себя так, будто знал.

— Джек, я вёл себя так, будто мне нечего терять. Это разные вещи, но со стороны похоже.

Зазвонил телефон.

Аппарат стоял на стене у двери, чёрный, служебный. Корриган взял трубку, послушал две секунды, побледнел и молча протянул её мне.

— Тебя. С коммутатора внизу перевели.

— Кто?

Он беззвучно, одними губами: Аллен Даллес!

Ну все… Потекло говно по трубам.

Я взял трубку, в режиссерской повисла полная тишина. Все пялились на меня.

— Миллер.

— Кристофер! Это Аллен — голос не благодушный, как на фервее. — Прекращай. Так нельзя с сенатором!

— Добрый вечер, Аллен.

— Я не шучу. Это недопустимо. Ты в прямом эфире, при стране, спросил действующего сенатора, сколько он выпил.

— А пьяным звонить в прямой эфир ему можно? Ругаться…

Пауза.

— Это не одно и то же.

— Это ровно одно и то же, — сказал я. — Он позвонил сам. Его никто не звал, не приглашал, не разыскивал. Он взял телефон и вышел в эфир, в котором его слушали пять миллионов человек. Этот фарш уже не прокрутить обратно в мясорубку!

— Ты понимаешь, что это скандал?

— Понимаю.

— Завтра об этом напишут все газеты.

— Начиная с моих, — сказал я. — Мы как раз собираемся переверстывать.

— Кристофер!

— Аллен, а что вы предлагаете? Извиниться? Дать опровержение — сенатор был трезв, нам всем послышалось?

В трубке было слышно, как он ругается в сторону. Рядом брат?

— Аллен, вы же не отберёте у меня обратно пропуск в «Гринфилд»? — спросил я — Это будет самое короткое членство в истории клуба.

— Прекрати.

— Аллен, давайте честно. Он всех вас там тоже достал. Это подарок. Порицание и снятие его с комиссии — нормальный вариант.

Аллен хмыкнул.

— Подожди, — сказал вдруг Даллес. — У меня на втором проводе президент.

И отключился.

Ну вот. Дождался…

Я стоял с трубкой в руке посреди режиссёрской, слушал, как в ней потрескивает пустая линия, и очень старался, чтобы лицо у меня ничего не выражало.

Корриган смотрел на меня. Да все пялились квадратными глазами.

— Что? — спросил шёпотом Джек.

— Ничего. Он попросил подождать. Ему президент звонит. Сейчас все обкашляют и вынесут мне приговор. Готовьтесь носить передачи в тюрьму.

— Кит! — Мардж всплеснула руками, Эстер налила себе виски никого не спрашивая.

А потом Мардж сказала:

— Да ничего не будет, вот увидите. Зато у нас реклама стрельнет.

— Что реклама?

— Ставки, — сказала Мардж. — Завтра мы поднимаем рекламные ставки на вечерний прайм. И в газетах тоже.

За её спиной в дверях возник Хефнер.

В рубашке с закатанными рукавами, без галстука, с карандашом за ухом — тоже уже все знает.

И он сказал главное:

— Если переверстывать утренние, то вот прям горит. Это же на всю ночь, дай бог успеть, чтобы американцы утром за своими хлопьями получили газету.

Все повернулись к нему.

Эстер посмотрела на часы.

— Сколько это стоит? — спросил я главное.

— Сверхурочные наборщикам, — сказала она мгновенно, будто считала уже минут пять. — Восемнадцать редакций. Плюс срыв графика на два часа минимум, штрафы типографиям, плюс перерасход по краске и бумаге на перепечатку уже запущенного. Тысяч двенадцать.