Книга Бостонская ведьма, страница 108 – Андреа Каталано

Мы поднимались по тюремной лестнице, когда внутрь зашел один из магистратов. Бывший губернатор Беллингем – я моментально узнала его аккуратно подстриженную бородку и усы, выразительный изгиб бровей и глаза со слегка нависающими веками. Я его хорошо знала. И на короткий миг мне подумалось, что, возможно, он явился, чтобы сообщить о моем оправдании. Я с надеждой воззрилась на него, даже не скрывая своего нетерпения. Беллингем посмотрел на меня и так нахмурился и поджал губы, словно ему стало невероятно меня жаль.

— Стража, немедленно отыщите для миссис Джонс другое платье. Она не может присутствовать в зале, будучи измазанной собачьими экскрементами. Это оскорбление суда.

— Премного вам благодарна, губернатор. – Я склонила голову.

Меня увели и позволили переодеться в длинное платье-рубаху, совершенно не подходящее по размеру. Лиф оказался слишком узким, и я зашнуровала его так туго, как только получилось, хотя и понимала, что теперь выгляжу будто проститутка, с грудью, выпирающей над вырезом. Хотя, не исключено, именно этого от меня и хотят – падшая женщина и выглядеть должна соответственно…

Затем мы вышли из тюрьмы и направились через Кинг-стрит, Беллингем надел свою судейскую шляпу и зашагал впереди нас – и толпа при виде его расступалась, как Красное море перед Моисеем. Все мигом замолкли. И за это я тоже была ему благодарна – я все еще не теряла надежды, что он решится выступить в мою защиту.

В зал суда я снова вошла в кандалах, заняла место у стойки и оглядела собравшихся со всем достоинством, какое только смогла собрать, игнорируя взгляды, устремленные на мою грудь и скверно сидящее платье.

Пусть эти собаки сами себя унижают…

И тут я увидела его, моего Томаса! Он был здесь, рядом с Сэмюэлом и Элис Стрэттон.

— Томас! – Мое сердце преисполнилось радостью от мысли, что его выпустили из тюрьмы. Это показалось мне знаком небес – ведь если Господь счел правильным даровать свободу Томасу, то, возможно, снизойдет и до меня.

Муж едва заметно улыбнулся мне, а затем прижал палец к губам, призывая вести себя потише.

Я обернулась к стоящему рядом констеблю:

— Сэр, скажите, пожалуйста, Томаса Джонса, моего мужа, освободили сегодня из тюрьмы?

Констебль смотрел прямо на магистратов, занимающих свои места. Ко мне он поворачиваться не стал, но тихо ответил:

— Да. Против него не нашлось никаких улик. Беллингем и преподобный Лонгфелло долго спорили о том, уместно ли содержать его под арестом, если улик нет.

Лонгфелло. Я отыскала глазами в зале этого долговязого и бледного священника. А рядом сидела его коварная женушка. Встретив мой взгляд, она ухмыльнулась – и будь мы не в зале суда, а где-нибудь в таверне или на улице, я бы врезала ей прямо по этой гнусной ухмылке.

И тут я сообразила, что это она – а не Лонгфелло и не Беллингем – ратовала за то, чтобы Томаса освободили.

Она хотела Томаса. Текла по нему, как уличная кошка, и еще больше хотела его теперь, когда носила ребенка. Она думала, что победит. Я прижала скованную кандалами руку к карману на веревочке, туго затянутой вокруг пояса под убогим чужим платьем. В кармане лежала та самая куколка. Я предпочитала держать ее при себе, в этом самом кармашке. Если придется ее использовать, не стану раздумывать ни минуты. Но пока что момент не настал.