Книга Бостонская ведьма, страница 160 – Андреа Каталано

Я задумчиво взглянула на нее – так вот как правильно вяжутся такие петли. Неудивительно, что в пятнадцать лет я не смогла затянуть ее правильно.

Впрочем, теперь круг замкнулся.

Рядом забубнили какую-то чушь из Библии. Собравшаяся вокруг толпа молча наблюдала за процессом.

— Вам есть что сказать напоследок, миссис Джонс?

— Конечно, есть, – кивнула я.

— Помоги нам Господь, – пробормотал Эндекотт. Магистраты стояли в первых рядах, глядя на меня.

— Да уж, достопочтенный мистер Эндекотт, пусть Господь вам поможет. Пусть он сегодня поможет вам всем, раз уж вы собираетесь казнить невиновную женщину. Невиновную женщину, которую вы сейчас казните за то, что она посмела быть женщиной: жить полной жизнью, высказываться честно, слушать внимательно, наблюдать пристально, оценивать мудро и любить страстно. Я слишком выпираю из этого вашего мирка, из вашего Иерусалима на холме,– я сплюнула на землю. – Я – та сила, что заставляет ваш мир дрожать!

В это же мгновение со стороны океана налетел мощный порыв ветра, завыл в ветвях деревьев у меня над головой, а следом раздался утробный рокот грома. Я набрала полную грудь воздуха, наслаждаясь влажным, соленым воздухом, и, закрыв глаза, представила себе морской простор, бескрайние сине-серые волны, пролегающие между мной и моим прошлым. А потом – затянутое тучами небо, отделявшее меня от моей дочери. Сердце запело, и я улыбнулась – ведь совсем скоро мы наконец-то воссоединимся. Я снова смогу взять ее на руки, прижаться губами к теплой шелковистой щечке. Поцеловать ее, вдохнуть ее запах – ничего другого в этот самый миг я не желала сильнее.

Ох, как же мне хотелось это сделать после столь долгой разлуки! И я даже ахнула от радости, осознав, как близка наша встреча.

— Хватит, – подал голос Уинтроп и сделал знак палачу, чтобы тот накинул петлю мне на шею.

— Она невиновна! – послышался женский крик, и я мигом поняла, кто кричит. Элис Стрэттон, моя дорогая подруга, до последней минуты стоявшая за меня горой. – Она невиновна, и вы все это знаете! А вы, магистраты, вот-вот обагрите руки кровью невиновного!

Толпа загомонила, но в этот момент палач перешел на козлы повозки и дернул поводья.

Повозка плавно тронулась с места, мои подошвы заскользили по доскам. Я успела окинуть толпу взглядом и сразу же заметила моего Томаса, моего родного.

— Прощай, мо ри.

…дочитав последнюю запись в дневнике, Томас судорожно выдохнул. Слезы катились по его щекам, одна стекла по носу и с громким шлепком упала прямо на страницу. Томас вздрогнул и попытался стереть каплю ребром ладони – и от этого из-под странички вывалился отдельный листочек и повис, застряв в переплете, покачиваясь и будто приглашая взглянуть на него повнимательнее.

Томасу подумалось, что это, верно, какой-то очередной счет за лекарства или записка от благодарной роженицы – они вечно валялись где попало. Вытащив бумажку, Томас закрыл дневник и положил ее на обложку. Записка оказалась написана рукой Мэгги, но неаккуратно и явно впопыхах, с кучей чернильных клякс. Томас пригляделся к дате, указанной в самом начале.

Двенадцатое мая тысяча шестьсот сорок восьмого.

Тот самый день, когда Мэгги арестовали. Она что же, знала, что так выйдет? А это тогда что?..

Я пишу это в качестве признания, потому что сейчас, когда я понимаю, что моя жизнь вот-вот перестанет мне принадлежать, эта тайна тяготит меня слишком сильно. Томас, я не могла заставить себя сознаться тебе в ней – молчала все те годы, что мы прожили вместе, и столь долгая ложь уничтожила бы все, что нас связывало. Но я сознаюсь в своем величайшем позоре и самом чистом даре вот так.

Спустя восемь недель после того, как меня изнасиловал не один мужчина, а сразу двое, бабушка велела мне пить настой блоховника. Я заставляла себя глотать его, но месячные так и не начались. Бабушка сказала, что может сделать с этим кое-что, заставить ребенка сгинуть, но я отказалась, так как видела в этом наказание за свою глупость и греховность.

Так и бабушке сказала: «Этот ребенок не должен умереть из-за моей ошибки».

А она ответила: «Тогда мы должны найти ему хороший дом».

В пятнадцать лет я родила девочку. Подержала ее на руках всего три раза, а потом бабушка отняла ее, и больше я ее не видела.

Я плакала несколько недель. Мое сердце было разбито вдребезги. Я пыталась повеситься на той балке, где мы сушили травы, но узел не выдержал. Я грохнулась на пол и так и лежала, оглушенная, глядя на розмарин, руту, ромашку и валериану – и на веревку, качающуюся надо мной, как маятник.

Когда я пришла на ферму Уиншип, моя грудь все еще была перетянута, чтобы прекратить появление молока.

А когда я приходила в предрассветной темноте к коровам и слышала, как они облегченно мычат, расставаясь с молоком, моя грудь начинала ныть, и я тихо плакала, уткнувшись в их теплые животы.

Томас, у меня две дочери. Одна – Бесс, и она рядом со мной каждый день, пусть ты ее и не видишь. А вторая, если Господь оказался достаточно милостив и позволил ей повзрослеть, досталась семье Уэллс, живущей под Редингом.

Я согрешила, скрыв это от тебя. Я боялась, что после того, как я столько лет молчала о дочери, ты возненавидишь меня, – а если бы ты меня возненавидел, я бы попросту умерла от горя. А еще я молчала о ней, потому что это милое дитя не само решило родиться от такого греха и мучений, от такого зла и насилия. Она была чистым даром, и я не хотела, чтобы мой величайший позор замарал и ее.

Я не должна этого писать. Стоит выбросить это письмо в огонь, и, пожалуй, я так и сделаю. Может, все это зря. Но пусть этот листок станет свидетелем моего самого страшного, самого позорного секрета. И если уж однажды он все-таки угодит тебе в руки, то я буду молить небеса, чтобы тебе достало милосердия простить мой обман, мою нечестность. Я люблю тебя, люблю, люблю…

Навеки твоя…