Онлайн книга «Бостонская ведьма»
|
Как же вообще столь прекрасное существо могло быть его ребенком? Как ему удалось приложить руку к созданию такого шедевра? Томас закусил щеку изнутри, силясь совладать с нахлынувшими эмоциями. — Готова? – спросил он, протягивая к ней руки. Одежда на ней была из шерсти, крашенной в бордовый, и от этого розовые губки и щечки казались ярче. Непослушные черные кудряшки топорщились во все стороны – она была копией своей матери в детстве, но в то же время чем-то походила и на Томаса – должно быть, глазами, никогда не затуманивающимися тревогой, глазами, смотрящими на мир с восторгом и изумлением. Она пересекла комнату и вложила ручку в его руку: — Па! — Мое чудо, мое сокровище… Его чудо. Его сокровище. Ручка, сжимавшая его пальцы, стиснула их крепче. — Томас! Томас! – изо всех сил встряхнула она. Он распахнул глаза – и обнаружил, что лежит в темной спальне, а над ним нависает Мэгги. Он тут же вскочил, откидывая одеяло. — Бесс! Они подошли к кроватке – недавно вырезанной, свежепокрашенной, предназначенной для Бесс, рассчитанной на тот срок, пока она не вырастет, пока не достигнет поры девичества… Но достичь этой поры ей было не суждено – девочка лежала без всякого движения, и было ясно, что она и не вырастет, и не скажет ни единого слова – ее голос исчез из этого мира, затерялся где-то в такой дали, где можно искать, искать, искать вечно, и сойти с ума за время этих поисков. Томас понимал, что теплое, пахнущее молоком дыхание Бесс больше никогда не согреет его щеку, что дочь никогда не хлебнет козьего молока и не отведает свежайших сливок, только что снятых с надоя, и сам он больше никогда не вытрет ей ротик подушечкой пальца. И ротик ее уже остыл. Кто же забрал его Бесс? Потому что в кроватке лежала не его Бесс. Это какое-то другое существо заняло ее место, какое-то обманное колдовство. — Бесс! – Томас принялся рыскать по комнате. А Мэгги зашлась криком, согнувшись над ребенком, и ее крик то переходил в страдальческий стон, то снова сменялся криком, а то и визгом. И эти мучительные вопли привели Томаса в чувство, разогнали помутнение, и он обнял Мэгги так, как она сама обнимала ребенка. — Нет, нет, Бесс, нет! – завывала она, и Томас чувствовал, как судорожно дергается ее тело. — Тише, Мэгги… – шептал он, уткнувшись лицом в ее спину, чувствуя, как шерстяная ткань ее платья промокает от его дыхания. – Тише… Он понятия не имел, сколько они простояли так над кроваткой, потеряв всякий счет времени. Да и какое это имело значение? Время не имело сейчас никакой ценности. Когда ему удалось-таки оторвать Мэгги от Бесс, он отнес ее в кровать, и там она сказала, что готова умереть от боли. Томас спросил ее, не хочет ли она глоток бренди, Мэгги попросила вместо бренди маковую настойку. Томас отмерил столько капель, сколько она велела, а потом и себе отсчитал столько же. А после сгреб жену в объятия и держал до тех пор, пока весь целиком не нырнул куда-то, не ушел в землю под деревянными половицами, не остыл и не превратился в камень, ведь камни ничего не чувствуют, и Томас тоже перестал чувствовать, как боль потери острым ножом втыкается ему в сердце снова и снова. Теперь его сердце стало куском гранита, как и все остальное тело. И когда Бесс, уже взрослая женщина, пришла к нему и коснулась его щеки, она ахнула – он стал статуей, почти такой же, как те, что протестанты разбивали вдребезги. Вот только он был куда прочнее, и никто не сумел бы разбить его, ни один бог не одолел бы его… |