Книга Сага о Вечных, страница 15 – Лизавета Мягчило

Ульв не дождется ответа, он понял это сразу, как зрачки Бедвара сузились и их доверху затопила тревога. Липкая. Взгляни пристальнее – и утянет на дно, не позволит вдохнуть. За эти дни воин из Сваррвика слишком устал от пения валькирий и звона мечей. Хотелось вернуться домой, поскорее смыть с себя пот, соль и кровь. Вместо этого он должен был взращивать надежду в чужих сердцах.

Соглашаясь с собственным утверждением, Ульв кивнул.

Тронь он женщину ярла без спроса, ему отрубили бы обе руки. Позволь он себе задержать на ней взгляд дольше положенного – выкололи бы глаза. Но правитель молчал, а лицо Алвы исказила не тень, нет, настоящая судорога надежды. Она замерла резной статуэткой, когда Ульв с тяжелым вздохом оттолкнулся ладонями от стола, перешагнул скамейку и направился к ней, на ходу перекидывая волосы за спину. Опускаясь на колени перед Алвой, он уже был уверен в том, что должны произнести губы. Но не проверь, окажись его слова ложью, какую цену придется платить?

Тонкие, кажущиеся мнимо хрупкими, покрытые мозолями пальцы опустились на ее живот. Женщина хрипло выдохнула, схватила губами горячий воздух зала и застыла, прикрывая глаза.

А он чуял. Чуял, как в груди становится жарко и тесно, как под подушечками лениво ворочается, отзываясь на касание, еще нерожденное дитя. Потянулось вперед, ударяя в живот матери, заставляя ту с тихим изумленным писком сжать зубы сильнее. Чтобы не спугнуть, не разочаровать. Чтобы надеяться…

И Ульв видел. Видел, как в этом мире распахнутся пронзительные ярко-голубые глаза. Он слышал могучий рев голодного ребенка, требующего у матери внимания и пищи. Это всегда бывало так: смена образов и ощущений, иногда видения затягивали его внутрь за шкирку, не выпускали, пока не выпьют все соки, не оставят заходящийся хриплыми вдохами кровавый мешок без души на полу. Не в этот раз.

Сейчас мир стал до того нежен и трогателен, до того хрупок, что скажи слово – разлетится вдребезги. Пальцы Алвы накрыли его руки, скользнули по кистям несмело, а затем так, словно там им быть и положено. А он поднял на нее глаза, всмотрелся в посеревшее лицо, не узнавая собственного голоса.

— У тебя родится сын. Сильный, он переживет не одну злую зиму и не одно лето. Он станет твоей надеждой и опорой. Когда ты разродишься и даруешь ему жизнь, норны не посмеют оборвать его нить так же, как и всех его братьев. Береги его.

Он почти успел подняться с колен, когда дверь спальной комнаты распахнулась и из нее несмело шагнула вторая жена Бедвара. Когда-то она была бесправной рабыней, но теперь, нося ребенка в своем чреве, получила свои покои и уважение его людей. Окрыленная радостью Алва безропотно шагнула назад, позволила той подойти ближе.

— Мой… Мой сын, расскажи мне все, провидец…

Бедвар не одернул. Вопросительно приподняв бровь, Ульв обернулся, чтобы увидеть уверенный кивок внимательно следящего за ним ярла.

Ладони снова коснулись живота. И он почуял жизнь. Не такую, как в чреве Алвы, – эта жизнь не пылала ярким золотом, не обжигала пальцы. Не слышался возмущенный детский крик. Нет. Она была молчаливой, нежной, как первые распускающиеся в холодное лето лютики. Она была тихая и скромная, прячущаяся в легкой ткани платья, пытающаяся ускользнуть от пристального внимания. И Ульв благоговейно выдохнул: