Книга Сага о Вечных, страница 85 – Лизавета Мягчило

Ее слова подхватил озверевший ветер, швырнул в лицо, завыл десятками голосов, проклиная и соглашаясь. А Торстейн с трудом протолкнул слюну через, дернулся кадык, когда он попытался продрать глотку коротким смешком.

— И для чего ты мне рассказываешь все это?

— Ты еще не понял? – Повернувшись всем телом, женщина снисходительно улыбнулась, по-птичьи склоняя голову набок. Выскользнули и опустились на колени поводья, а кони продолжали равнодушно брести вперед. – Ты ведь с самого начала о сути своей знал, Торстейн. Не сын ты был конунгу, оттого так легко было прервать его нить. Так с кем же возлегла твоя мать, когда Скегги отправился в дальние походы? Кто грел ее ложе и подарил тебе жизнь?

Знал. Он солгал бы, если б сказал, что не чуял своего родства с великим божеством каждой изнывающей костью. Знал, когда вскидывал голову к небу, встречаясь взглядом с белоглазым вороном. Он слышал речи, предназначенные лишь для его ушей, видел рунные вязи, разукрашивающие собственную кожу во время боя. Всегда знал…

— Один.

И женщина рассмеялась. Громко, так звонко и безудержно, что захотелось сморщиться, зажать уши. Все происходящее неумолимо складывалось в одну неприглядную истину. Живую картину. Торстейн почти услышал в голове короткий щелчок, удар одной мысли о другую: тот, кого он считал безродным щенком, жизнь которого забрать будет просто… Конунг не понял, когда его смех взлетел к небесам следом. С нажимом проводя пальцами по лицу, он почти не почуял боли у раненой плоти, не обратил внимания на то, что один глаз его уже ничего не видит.

— Так Ульв из Сваррвика не безроден, он еще один лютый волчонок, а Вигдис…

— Не думай о том, что прошло, шли в Хельхейм свое предназначение. Знаешь, какой был твой удел? Убить его, а затем сдохнуть следом. Как тебе такой стежок норн, а?

Она перемахнула с козел в телегу легко, невесомо. Позволяя Торстейну увидеть тряпье, какое он уже видел когда-то раньше. Там, в священной пещере, пропахшей китовым жиром и кровью. Ему показалось, он вот-вот потеряет рассудок. Слишком много всего, он не успевал. Ни думать, ни дышать, ни чувствовать.

— Зачем ты все это рассказываешь мне? Разве Провидец не должен следовать воле богов, открывая предначертанное лишь тогда, когда ему позволят?

Она наклонилась вперед, хищно затрепетали ноздри.

— А затем, что мою судьбу они сшили еще отвратней. Они лишили меня сына, лишили дома, а когда я попыталась уйти вслед за своей семьей в Вальхаллу и вышла на поле своего последнего боя, отобрали и зрение. Великая милость. Глас богов. Все всегда говорили, что мне это предначертано, а я отворачивалась, пыталась отринуть. Все отобрали, все разрушили. Оставили свернутой под замшелым камнем, заставили жрать подношения, служить. И слушать, слушать, слушать, этому не было ни конца, ни края. Не нравится тебе твоя участь, сын Одина? Так и мне моя не приглянулась. Поэтому ты заставишь их пожалеть… – Глазные яблоки, затянутые кожей, ходили под нею из стороны в сторону, словно пытались достать его, рассмотреть. Торстейн едва сдерживал детский порыв отодвинуться. Нет. Впитывал, каждое слово готов был запоминать. Вслушивался. – Забудь про девчонку, на сколько ее угасающий свет продлил бы твое величие? Сейчас я довезу тебя до границы Железного леса, в котором ты заставишь одну из ведьм донести тебя на суку к мосту Биврест. И ты вернешь то, что должно было стать твоим по праву. Потребуешь вечности, силы, жизни. Ты перевернешь устоявшиеся правила Асгарда, Один не сможет отринуть родную кровь!