Книга Яд минувшего, страница 157 – Вера Камша

Серый бумажный лист, серый день и смерть. Подлая, несправедливая и не удивившая.

В стекло застучали. Часто-часто. Синица. Просит хлеба или чего там они лопают… В Тарнике любили кормить птиц, и те обнаглели. Синицам все равно, кто живет в доме, лишь бы не держал кошек и бросал крошки. Среди людей синиц тоже хватает; хоть ты плачь, хоть вешайся, они будут долбить в окна и требовать свой кусок. Мозги птичьи, совесть тоже.

Пташка небесная снова тюкнула в стекло. Злость и безнадежность вскипели не хуже шадди, и Матильда от души вломила по раме кулаком. «…умер… долг мужчин – оберегать женщин… вашим преданнейшим слугой… можете сослаться на меня…»

Внук письма не увидит, его никто не увидит, разве что Леворукий. Говорят, Враг читает горящие письма и смеется. Что ж, пусть прочтет, ей терять нечего, все и так потеряно. Принцесса метнулась к камину, ухватила кочергу, отодвинула обвитую огнем чурку, сунула письмо в образовавшееся багровое гнездо. Пламя высунуло рыжий язык, на черном сморщившемся листке проступили закатные буквы «глаза… стали синими…»

Удо умер, когда открыл ей дверь из кошмара. Она выбралась, а он остался с мертвецами и убийцей. Альдо никогда не признается, но это он. Сначала Мупа, потом – Удо… Один яд, одна ложь, и уже не понять, когда началось.

Сорок лет назад мир уже разбивался вдребезги, тогда и следовало сдохнуть, так ведь нет! Молоденькая жена Анэсти Ракана, поняв, что великая любовь околела, а прекрасный принц обернулся голодным слизняком, всего-навсего напилась и родила Эрнани. Сына называли ястребом, он нашел себе голубку и утонул, а бабке остался стервятник. За что?! И как быть теперь? Не видеть, не слышать, не думать, не говорить? Миловаться с Лаци, хлебать касеру и возиться с дайтой? Или взять шадов подарок, войти к внуку и одну пулю в него, вторую – в себя?

Не выйдет, рука не поднимется, в кого бы Альдо ни превратился. Это старые господарки всаживали нож в негодящих сыновей, а она – нет, не сумеет.

— Гица, – сунул голову в дверь Лаци, – ответ будет? А то ехать далеко, лучше по свету.

Пламя обнимало сосновые поленья, трясло рыжими растрепанными лохмами, смеялось, подмигивало. Огонь везде огонь, и в камине, и в костре, это люди во дворцах одни, в лачугах – другие. На первый взгляд, а на второй – удача меняет лишь мерзавцев. Внука победа изуродовала, Иноходца с Дугласом – нет.

— Гица, что сказать-то?

— Скажи, пусть ждет.

— Да, гица.

Темплтон не должен узнать про Удо. Не ради Альдо: внуку нужны не друзья, а вассалы, но парень потребует у короля ответа, и король ответит. Сонным камнем или кинжалом. Она не должна пускать Дугласа к Альдо, не должна и не пустит.

— Я сейчас, – заверила ее высочество огненную пасть, – я сейчас встану.

Тащиться с больной головой во дворец было несусветной глупостью, но от Робера именно этой глупости ждали все, начиная с Карваля и кончая сюзереном. Разумеется, Эпинэ поехал, хотя клацанье подков отдавалось в висках кузнечными молотами, а по мостовой стелился ядовито-зеленый туман. Дракко брел в нем по колено, точно в болотной траве.

— Жильбер, – не выдержал наконец Иноходец, – глянь вниз, ничего не видишь?

— Внизу? – Сэц-Ариж честно уставился, куда велено. – Ничего, монсеньор.

Так он и думал. Что ж, значит, Марианна огрела его сильней, чем показалось.