Книга Год 2000-й. Перелом эпох, страница 122 – Александр Борисович Михайловский, Юлия Викторовна Маркова

Первое время Лев, словно цепляясь за безумную надежду, обращался с сыном так, как прежде. Сажал на колени, укачивал. Только теперь не счастливая безмятежность была на его лице, а напряженность. Он вглядывался в глаза сына — и мрачнел. И вот он стал понемногу отдаляться… Сначала ссылался на усталость, а потом стало как бы само собой разумеющимся, что ребенком занимаюсь только я. Дочь переживала вместе с нами, но она могла позволить себе более-менее нормальную жизнь обычного подростка. С отцом они не были близки. Лев не проявлял к ней чрезмерного деспотизма, но и не интересовался особо ее жизнью — впрочем, как мне казалось, Леночка от этого вовсе не страдала.

Когда Игорьку исполнилось пять лет, рухнули все робкие надежды. Чем старше он становился, тем тяжелее было с ним справляться. Он впадал в беспричинные приступы агрессии, кидаясь на меня или на того, кто оказывался рядом, крича при этом таким страшным голосом, что хотелось заткнуть уши и биться головой о стену. Чего мне стоило давать ему таблетки! А это было необходимо — препараты хоть немного снимали частоту этих приступов. Разговаривать наш сын научился годам к восьми… И это явилось для меня хоть маленькой, но все же радостью.

Лев к тому времени попросту перестал его замечать. Для него сына будто бы больше не существовало — был лишь источник вечного нервного напряжения. Я видела, что мужу неуютно дома… До меня доходили разного рода сплетни о похождениях супруга, о его интрижках, но я, сжав зубы, дала себе слово, что ничто не сможет выбить меня из седла. Лишь одна мысль страшила меня — что муж бросит нас, уйдет совсем…

Постоянное напряжение, конечно же, не могло быть подавляемо бесконечно. Мы иногда скандалили, и порой я, совершенно изнуренная под тяжестью ответственности, испытывала желание ударить его. Он со мной не особо церемонился: мог скрутить руки, грубо оттолкнуть. И, хоть мы продолжали спать в одной постели, оба чувствовали, что порвалась та нить, что связывала нас, делала одной семьей. Я понимала, что становлюсь неуравновешенной. Меня стали преследовать перепады настроения, разного рода компульсации. Наши знакомые, конечно же, не могли не замечать этого… Представляю, что говорили о нашей семье за спиной. При этом я очень боялась сойти с ума… Врач прописал успокоительное, но оно мало помогало. Казалось, что однажды я просто сломаюсь. Нельзя было допустить этого! Что тогда станет с Игорем? Кто позаботится о мальчике, ведь никому он, кроме меня, не нужен?

Я была уверена, что, заикнись я о том, чтобы сдать Игоря в хороший специнтернат, муж поддержал бы эту идею. И если бы мы сделали это, наша жизнь, возможно, наладилась бы. Но я не могла! Не могла оставить сына на чужих людей, пусть даже отличных специалистов! Я любила его. Он был нужен мне любым. Это была моя кровиночка, мой сынок. Мужчины не способны понять это материнское чувство, ведь не они вынашивают ребенка, не они рождают его в муках. Мужчинам важна перспектива, и в своем ребенке они видят себя. Для большинства из них ребенок — это не дар, а что-то вроде достижения. Ради продолжения рода… Какое уж теперь продолжение!

Впрочем, язык мой не повернулся бы утверждать, что муж перестал испытывать к сыну любовь. Но эта любовь была мучительна, невыносима для него. Наш сын не мог ответить на эту любовь так, как ему бы хотелось. Маленькое любимое чудовище — вот кем был наш Игореша… Он был главным в нашем доме, его поведение определяло настроение, атмосферу — и с этим ничего нельзя было поделать.