Онлайн книга «За точкой невозврата»
|
И вот прошел уже год с тех пор, как открылись эти проклятые Врата; за это время русские большевики и «марсиане» перемалывали вермахт полк за полком, дивизию за дивизией, армию за армией с тем же равнодушием, с каким мясник отправляет на бойню одно стадо свиней за другим. Теперь мы боялись не отправки на Восточный фронт, а того, что он сам придет к нам. Война то замирала на время, то вновь разгоралась, двигаясь вперед подобно лесному пожару – и тогда нас простреливала мучительная волна ужаса, хотелось бросить все и бежать. С этим желанием приходилось бороться, ибо дезертир в лучшем случае окажется на Восточном фронте. Меня (как и многих других, думаю) одолевали мучительные сомнения в нашей победе. Все то, что прежде воспринималось как крепкое, незыблемое и единственно верное, теперь стало казаться призрачным и зыбким: величие Германии, гений фюрера, расовое превосходство германской нации… Угроза с Востока повисла над Германией словно Дамоклов меч. Кто бы мог подумать, что все так обернется? Тень этого Дамоклова меча по ночам не давала мне покоя. Просыпаясь в холодном поту, я думал, что рано или поздно возмездие падет на наши головы… И покарает… Но это по ночам, а днем я должен вести себя как настоящий солдат СС. Что, в общем-то, у меня получается… но есть некое обстоятельство, которое я вынужден скрывать… Дело в том, что мне нравятся молодые еврейки. Я люблю иметь этих податливых, дрожащих особей; это какое-то особенное наслаждение, пикантное тем, что оно противоестественно для истинного арийца – словно совершаешь акт с собакой или овцой… И к тому же вступать с ними в связь запрещено расовыми законами. Характерно, что я привязываюсь к ним, и даже начинаю как-то по-особенному их любить: не как женщину, конечно, а, пожалуй, как кошку или собаку. То, что я делаю с ними, совсем не похоже на жестокое насилие. Два месяца назад от тифа умерла моя жена Луиза. Мы были так счастливы – и вот такой ужасный исход… Тогда мне казалось, что я никогда не смогу оправиться от горя. И когда я смотрел на этих животных с серыми лицами, выстроив их на плацу, я думал: почему они живы, а Луиза мертва? И я ненавидел их за это. И когда они превращались в пепел или задыхались в газовой камере, на короткое время ко мне приходило чувство облегчения и свершившейся справедливости. Но потом поступали новые, и я думал, как же их много, этого генетического мусора, – и снова приходилось их ликвидировать. Когда я ходил вдоль строя и отбирал кандидатов на уничтожение, то испытывал острое чувство своего могущества. В моей работе это были наиболее приятные моменты, компенсирующие те приступы ужаса перед «марсианами», что одолевали меня по ночам. Первое мое «грехопадение» произошло через две недели после того, как умерла моя Луиза. Поскольку я напивался каждый вечер, на утро чувствовал себя отвратительно – так, что хотелось биться головой об стену. К нам в лагерь привезли новую партию евреев. И среди этой толпы я увидел эти красивые черные глаза – они смотрели на меня с испугом и… с надеждой, почти приветливо. Чуть отливающие медью волнистые пряди выбивались у нее из-под желтой косынки, обрамляя миловидное треугольное лицо. Хоть в тот день было довольно жарко, кофточка этой молодой особи была застегнута до самой шеи. Но при этом ее налитые острые груди так натягивали материал, что казалось, пуговицы вот-вот расстегнутся. Что-то сладко заныло у меня ниже пояса – и похмелье сразу каким-то волшебным образом улетучилось. Она заметила мой взгляд; губы ее дрогнули, и она тут же опустила глаза и ссутулилась, подняв узелок, который держала в руках, до уровня груди, точно пытаясь защититься… |