Книга Прибежище богов, страница 99 – Александр Борисович Михайловский, Юлия Викторовна Маркова

— Отец, – наконец набравшись храбрости, произнесла я, – душа моя в смятении, а сама я не знаю, что мне делать. После того, как из меня изгнали херра Тойфеля, внутри меня образовалась странная кровоточащая пустота, требующая немедленного заполнения и утешения души, и я не знаю, что мне с этим делать. Фройляйн Анна пытается заполнить эту пустоту и дать мне свое утешение, но пока у нее мало что получается, и я страдаю, не зная, что со мной происходит.

Жрец некоторое время молчал, изучая меня внимательным взглядом, и при этом я знала, что, поскольку его божество тоже сосредоточило на мне свое внимание, то для него сейчас не является помехой ни сгущающаяся темнота, ни смятение моей души, которую он видел насквозь.

— Дочь моя, – задумчиво произнес жрец, наконец прервав свое молчание, – ты полностью права. Удаление из тебя сатанинского паразита не прошло без последствий для твой души, оставив в ней незаживающую пустоту, и я даже и не знаю что тут делать. Не было еще такого ранее, чтобы паразит был удален, а тело, вмещавшее его, при этом продолжало бы жить и сохранило свою душу. Сказать честно, твой случай первый такой за все время моей практики и я должен как следует подумать о том, что я могу сделать в этом случае. До этого все одержимые при избавлении от пожирающего их паразита или умирали, или сходили с ума.

Вспыхнувшая во мне надежда тут же угасла, жрец Единого Бога, как оказалось, тоже был не в состоянии мне помочь – и слезы хлынули из моих глаз. Но падре Александр никуда не ушел, а, приобняв меня за плечи, участливо сказал:

— Поплачь, дочь моя, поплачь, легче станет.

— Я совсем не ваша дочь, – рывком высвободившись из его объятий, ответила я, – я дочь моего отца Густава де Мезьера, великого госпитальера Нового Тевтонского Ордена и его законной жены Марты, в девичестве фон Штиглиц – и более никого. Единственная дочь и наследница, между прочим, поскольку многочисленные бастарды, рожденные отцом от прислуживающих в доме самок недочеловеков, тут совсем не в счет.

— Тс-с-с-с, дочь моя, успокойся, – ответил мне священнослужитель, и мурашки пробежали по моей коже – я явственно почувствовала, что сейчас со мной говорит нечто гораздо большее, чем смертное существо. – Все вы – мои дети, даже когда вы это отрицаете. И нет среди вас для меня любимых и нелюбимых чад – все одинаковы – только одни более послушны, а другие менее, третьи же вообще такие обормоты, что за них бывает и стыдно и больно, но они все равно любимы и не обойдены заботой. В общем не обойдены, ибо не мое дело вытирать миллионы носов и готовить миллионы порций манной каши на завтрак. Грешно возлагать на бога то, что люди должны делать для себя сами.

— Неужели, падре?! – сквозь слезы воскликнула я. – А я как раз и думала, что мы, тевтоны – никому не нужные пасынки, брошенные в этом мире на съедение тому, чье имя вы и вслух-то стесняетесь произносить, называя его сатанинским отродьем. К тому же вы сами только что сказали, что не в силах помочь лично мне, а потому, будьте добры, оставьте меня, пожалуйста в покое, для того, чтобы я смогла собраться с духом и покончить с этой никчемной жизнью, не дожидаясь момента, когда пустота полностью сожрет меня изнутри.

— Нет, дочь моя, – прозвучал решительный ответ, – так дело не пойдет! Самый легкий выход – всегда самый неверный. Легче всего покончить счеты с жизнью, а не бороться за свое счастье.