Книга Спасение царя Федора, страница 62 – Александр Борисович Михайловский, Юлия Викторовна Маркова

— Ад большой, – меланхолически произнес священник, – впрочем, отработанным материалом там интересуются редко, и обычно с чисто прикладной точки зрения…

Василий наконец сбросил с себя ступор, перевалился через так и не проснувшуюся от всех этих воплей плотную толстопопую подружку, сполз на пол и на четвереньках, плача и подвывая, пополз по полу к священнику, которого странный незнакомец назвал отцом Александром. Сам тот давешний незнакомец с мечом смотрел на него с выражением ненависти и омерзения.

— Батюшка, честный отче, – стонал Самозванец, – спаси мя убогого, бес меня попутал, сбили с истинной дороги козни сатаны. Не вели казнить и мучить, вели помиловать и отпустить на все четыре, больше я так не буду, вот те во имя Господа нашего Всемилостивого святой истинный крест!

— Да не будем мы тебя казнить и мучить, даже пальцем не притронемся, – наклонившись над доползшим Лжедмитрием, почти ласково произнес священник, – если пойдешь с нами сам, без принуждения, мы просто зададим тебе несколько вопросов; ответишь на них честно и без утайки, очистишь душу исповедью – и иди себе на все четыре стороны, никто тебя удерживать не будет. Вот только на Русь тебе уже не попасть никогда, ты уж не обессудь. И так уже наломало дров, чадушко, на всю зиму хватит печь топить.

— Пойду, честный отче, сам пойду, вот те истинный крест, – бормотал Самозванец, поднимаясь на ноги и отчаянно крестясь.

И ведь, что интересно, и рука у него при этом не отсохла, ни губы не онемели – а это значило, что Лжедмитрий или раскаялся по-настоящему, или, по крайней мере, сам верил в свое раскаяние. Хотя в такой обстановке во что только не поверишь, особенно если за чистосердечное раскаяние обещают не только не мучить и не казнить, но и отпустить восвояси на все четыре стороны. И ведь ни слова лжи не произнес отец Александр – в тридевятом царстве, тридесятом государстве к подследственным действительно пальцем никто не прикасается, они сами все рассказывают истинно, отвечая на вопросы следователя без всякой лжи, ибо любая изреченная лжа приносит им невыносимые телесные и духовные муки, а следователь при этом оказывается ни при чем, ибо это сам лжец наносит себе ужасную боль.

— Да, Сергей Сергеевич, – сказал отец Александр, когда они уже собрались уходить, – распорядитесь, чтобы ваши воительницы также прихватили и подруг нашего нового приятеля. Запытает же их насмерть тот пан Ходаковский, обдирая шкуру слой за слоем, как с луковицы в поисках семян…

— Добрый вы, отче, – вздохнул Сергей Сергеевич, – и что я с ними буду делать?

— Как что, – удивился священник, – всыплете им по пятнадцать горячих по задам и поставите на кухню помои выносить. Да и я со своей стороны наложу какую-нито епитимью, а там видно будет, может, образумятся. Так вот совместными усилиями и спасем две заблудшие души от адских мук, чем не прибыток Небесному Отцу?

— Наверное, вы правы, честный отче, – согласился Серегин, и бойцовые лилитки по его знаку подойдя к ложу разврата, взгромоздили себе на плечо по одной тушке и вышли вместе с ними в мир Содома. Последним шатер покинул сам Серегин, закрыв за собой портал, после чего внутри стало темно и сиротливо, и только куча дерьма на постели, да разбросанные повсюду «царские» шмотки напоминали о том, что тут совсем недавно обитал претендент на российский престол, именовавший себя царевичем Дмитрием, последним сыном царя Иоанна Грозного.