Книга Год 1914-й. Время прозрения, страница 120 – Александр Борисович Михайловский, Юлия Викторовна Маркова

— И что же, Сергей Сергеевич, с этим совсем ничего нельзя сделать? - спросил Радко Радко-Дмитриев.

— Сделать, Радко Дмитриевич, можно много чего разного, - ответил я. - И ни в одном из этих вариантов болгары не будут воевать с сербами, ибо обе этих славянских нации, как и русские, находятся под моей защитой. Если вы хотите, чтобы дело прошло с наименьшими издержками для Болгарии и ее народа, то окажите мне помощь. Ведь вы у себя на родине человек довольно известный и имеющий авторитет среди пророссийски настроенного офицерства и интеллигенции?

— Да, это так, - подтвердил болгарский генерал. - Я надеюсь, что вы не будете убивать царя Фердинанда, ведь он, помимо дурного, сделал немало хорошего для нашего народа и страны...

— Да что вы, - отмахнулся я, - ваш царь Фердинанд после низвержения с престола будет навечно депортирован из Болгарии. Если вы хорошо сделаете свое дело и после попытки возращения на трон его не будет ожидать ничего, кроме плевка в морду, то он окажется в родном замке в Кобурге, где и доживет свои никчемные дни. Но если у нынешнего царя в стране сохранится хоть какой-нибудь авторитет, то место его будет на пальме одного из необитаемых островов при полном наборе Робинзона. Возвращения блудного попугая с контрпереворотами мне не нужны, но и убивать без особых оснований я не люблю.

— А кого вы прочите на место царя Фердинанда? - спросил Великий князь Николай Николаевич, которому отчаянно хотелось на старости лет прислонить свой зад хоть на какой-нибудь трон.

— Если следовать из принципа максимальной легитимности, то место отца должен занять его старший сын Борис, - ответил я. - Этот юноша уже почти два года совершеннолетний, и к тому же, в отличие от Фердинанда, который в душе остался австрийским офицером, Борис воспитан как настоящий болгарин, душой и сердцем болеющий за свою страну. Все выше сказанное доказывает приоритет воспитания над происхождением.

— Да, пожалуй, тут вы, Сергей Сергеевич, правы, - согласился со мной Николай Александрович, - легитимность в нашем монаршем деле - явление немаловажное, а в некоторых случаях даже основное. Это в далекие времена вашего Артанского княжества на самой заре монархического начала князей и королей можно было призывать на трон, а в наши цивилизованные времена престол можно только унаследовать.

— Никакая легитимность не спасет государство, если в критический момент на троне оказался беспомощный младенец, а также дурак, пьяница и бездельник, - глухо ответил я. - Если законная линия настолько иссохла и измельчала, что среди нее невозможно подобрать адекватную кандидатуру, монарха на трон можно и нужно призывать со стороны. Как вы знаете, мне уже приходилось распутывать такую коллизию в самом начале семнадцатого века, выпутывая Российское государство из липких тенет Смуты...

— И тогда, - усмехнувшись, сказал Михаил Александрович, - вы ловко увильнули от поползновений дьяков и бояр, собиравшихся возвести на трон именно вас, а не наиболее законного претендента из числа Рюриковичей. С одной стороны, я вас вполне одобряю, а с другой - этот случай как раз доказывает преимущество легитимизма перед выборным началом.

— Выборное начало выборному началу рознь, - ответил я. - Русское царство начала семнадцатого века -не моя стезя, а слишком хитрому митрополиту Гермогену, из которого я сделал русского кардинала Ришелье, перед расставанием пришлось сказать пару ласковых слов от имени моего Патрона. Но хватит об этом, ибо вопрос призвания монархов на троны потребуется рассматривать только в том случае, если халабуда Австро-Венгерской империи все же рассыплется вдребезги, и вывалившиеся из нее куски будет нецелесообразно утилизировать путем включения в Российское государство. Ну не доверяю я демократическому устройству государства, ибо на поверхность при нем как раз и всплывают самые отборные мерзавцы, дураки и бездельники, а умные и честные люди могут оказаться на вершине власти только случайно. Посмотришь на «демократических» оппозиционных деятелей в начале двадцать первого века - хоть у нас, хоть в Европах - и хочется со всей пролетарской решимостью посыпать их дустом, чтобы не было их больше нигде и никак, такие они безмозглые, мелкие, склизкие и отвратительные.