Онлайн книга «Пятый подвиг Геракла»
|
Отец Народов посмотрел на маленькую лекарку и с легким ехидством произнёс: — Девочка, если ты богиня, то покажи какое-нибудь чудо… — Чудо я уже показала, — парировала Лилия, — вы сейчас живы, а не остываете на этой кушетке. Все остальные чудеса вам покажет мой приемный папочка. Он настоль крут, что голыми руками завалил сожителя моей маменьки некоего Ареса, а потом выкинул во тьму внешнюю детеныша Сатаны по имени херр Тойфель. Но главный свой подвиг он совершил в мире сорок первого года, когда, явившись туда с подчинённой ему армией всего за десять дней июля, которые потрясли мир, сумел переломать ноги блицкригу, заморозив фронт по старой границе, и только в Белоруссии немцы сумели продвинуться до рубежа Днепра. На этом я умолкаю, спрашивайте лучше у своих братьев-близнецов из сорок первого, восемнадцатого, пятнадцатого и пятого годов. Все они знают товарища Серегина как яростного русского патриота и настоящего большевика, который приближает светлое будущее не словами, а яростными ударами своих армий. Щелкнув пальцами, я повесил в сталинском кабинете заклинание Истинного Света, от которого тусклые электрические лампочки разом поблекли, а Отец Народов, непривычный к таким спецэффектам, непроизвольно зажмурился. Ни ложь, ни недомолвки, ни умолчание теперь здесь были невозможны, и, более того, это понимание впитывалось в пациента как вода в сухой песок. И одновременно, пока не прошло ошеломление, я инициировал советского вождя Истинным Взглядом. Лишним не будет. Пусть видит, что здесь мы говорим ему правду, правду и только правду. — Да, товарищ Лилия права, — сказал Сталин из сорок первого года, — товарищ Серегин действительно истинный большевик, борец за дело Ленина и Сталина, недрогнувшей рукой прижигавший гидру троцкизма, едва только она попадалась у него на пути, а также нетерпимый ко всякому буржуазному национализму, формализму и марксистскому начетничеству. А ещё товарищ Серегин ненавидит иностранных завоевателей, топчущих русскую землю. На таких он ополчается со всей пролетарской яростью и бьет их до полного уничтожения или вразумления и капитуляции. Но хуже внешних иногда бывают внутренние враги. На этом моменте Сталин из пятьдесят третьего года внимательно посмотрел на своего Альтер Эго, и, видимо, уловив в нём семейные черты, одобрительно хмыкнул. Чисто подсознательно, даже после того, как мы вытащили его с того света, местный Отец Народов воспринимал все происходящее как накую грандиозную мистификацию. Проникли к нему на дачу какие-то странные люди и морочат занятому человеку голову… И тут в разговор вступил молчавший до того товарищ Ленин, и, надо сказать, весьма вовремя. — Вы, батенька Иосиф свет Виссарионович, — со своей фирменной ехидной интонацией произнёс он, — всегда были скептиком и маловером. Вам тут чуть ли не палкой по голове бьют, а вы все спрашиваете, где это звонят. Там счет идет на минуты: группа товарищей хоронит вас, ещё живого, торжественными речами, чтобы усесться своими толстыми коллективными задами на ваше опустевшее место, а вы тут разговоры разговариваете, когда надо вскакивать и бежать трясти этих деятелей будто грушу! — Какая такая группа товарищей? — с подозрением спросил советский вождь. И в этот момент я открыл просмотровое окно в Большой Кремлевский Дворец, как говорится, с эффектом присутствия. А там мандатная комиссия уже оглашает результаты своей работы, сколько человек присутствует, сколько отсутствует, и докладывает о наличии кворума, необходимого для принятия судьбоносных решений, а в президиуме сидит вся сталинская «гвардия»: Маленков, Берия, Молотов, Ворошилов, Хрущев, Каганович, Микоян… и ещё двое статистов, имена которых широкой публике в двадцать первом веке остались неведомы, хотя в своё время это были очень нужные и важные для страны люди. Но на тех, кто впереди списка, клейма уже ставить негде. |