Книга История «Солнечного Ветра», страница 119 – Александр Борисович Михайловский, Юлия Викторовна Маркова

Впрочем, все шутки закончились, когда из поднебесья на Вашингтон буквально обрушились большие десантные челноки, выбросив десантно-штурмовые бригады на Пентагон, Капитолий и Белый дом. И тут же в воздухе стало тесно от нескольких десятков барражирующих «Шершней», а над национальным аэропортом Вашингтона, совмещенной армейско-морской авиабазой Боллинг-Анакостия, а также авиабазой Эдвардс в небо поднялись столбы чёрного дыма, что означало объявление бесполетной зоны. Никто никуда не идет, то есть не летит, а если кто-то припрется с баз, расположенных на некотором отдалении от Вашингтона, на то на этот случай на звенящей высоте дежурят четыре «Стилета», что даже более чем достаточно для начала агрессивных переговоров в воздушном пространстве.

Вот так, с подкованным сапогом, поставленным на стол, я закрыл вопрос американской гегемонии раз и навсегда. Мир с позиции превосходящей силы, он такой — не предусматривающий никаких компромиссов, тем более что за все надо платить, и за план «Дропшот» с маккартистской антикоммунистической истерикой тоже. Страшнее был бы только вариант с оккупацией американской территории советскими войсками, но я на него не пошёл, по крайней мере, пока. Когда американские конгрессмены со всеми их прихвостнями и блюдолизами были переправлены на ещё один необитаемый остров в том мире, куда я когда-то сослал крымских татар, у меня с президентом Эйзенхауэром состоялся серьёзный разговор.

— Послушай, Айк, — сказал я, — мне известно, что ты не хотел этой президентской работы и что тебя уговорили. Это правильно, потому что человека, который сам изо всех сил рвется к власти, подпускать к ней нельзя и на пушечный выстрел. Окажись на твоем месте кто-то другой, и дело с планом «Дропшот» могло закончиться для Америки гораздо хуже, потому что с тобой я договориться могу, а вот Макартура или Тафта мне пришлось бы смещать точно так же, как и Конгресс, оставляя Америку вообще без легитимной власти.

— Дуглас (Макартур), — угрюмо произнёс Эйзенхауэр, — не хотел этой работы ещё сильнее меня, а потому увертывался от неё как намыленный. Что касается мистера Тафта, то о нём в республиканской партии сложилось мнение как о вечно проигрывающем президентские выборы, а таких у нас в Америке не любят. Одно дело — уступить тому, кто превосходит тебя на две головы, и совсем другое — потерпеть поражение от равного или нижестоящего. И к тому же разве вы, мистер Сергий, не могли бы в таком случае назначить кого-нибудь на президентскую должность своей властью агента самого Творца Всего Сущего?

— Последний вопрос просто глупейший, — вздохнул я. — Есть такое понятие — «легитимность», и оно требует, чтобы американского президента назначал американский же народ. Иначе это будет уже оккупация, или, того хлеще, завоевание, но, как мне кажется, в данном случае такие методы станут излишними и для американского народа, и для моей молодой ещё империи. У вас пока сволочи, мерзавцы и человеконенавистники сосредоточены в верхнем околовластном слое элиты, а основная масса вашего народа и в самом деле верит в незыблемость американской мечты, свободы и демократии, воспринимая все гримасы маккартизма как временное досадное исключение на пути к идеалу. Госпитализация, то есть оккупация, с целью изменить сознание вашего народа, в данном случае избыточна, да и у меня нет ни одного лишнего солдата под эту задачу, поэтому предписано амбулаторное лечение, под руководством такого хорошего парня, как ты. Жить вам теперь какое-то время придётся без Конгресса, и любую оппозиционную деятельность давить без всякой пощады — ну ничего, я думаю, что вы справитесь. Жило человечество с начала цивилизации несколько тысяч лет без моральной распущенности и плюрализма безумных мнений — если надо, проживет и ещё столько же.