Книга Год 1994-й. Крах Гегемона, страница 29 – Александр Борисович Михайловский, Юлия Викторовна Маркова

И это «пописательство» я вовсе не считал баловством. Наоборот, хотелось бы посвящать этому больше времени. В душе я ощущал себя истинным сказочником, вроде Андерсена… Однако при коллегах приходилось блюсти реноме отчаянного журналиста, специализирующегося на горячих расследованиях, что и было моим основным не то что призванием, но, скажем, так, делом чести. Кроме того, на сказочках трудно было заработать по-настоящему, и я тешил себя мечтой, что лет этак через десять-пятнадцать, когда в стране станет спокойней, а благосостояние народа вырастет, у меня получится издавать книжки для детей. Я рассчитывал, что и сам к тому времени уже женюсь и обзаведусь парочкой ребятишек. Я всегда был оптимистом. И, хоть много раз видел убитых людей, просто не мог представить себе, чтобы такое могло произойти со мной…

И вот сейчас, когда удивительные знания заполняют голову, делая меня как-то сразу мудрей, словно прожито уже лет триста, с шокирующей отчетливостью становится понятно, что лишь несколько мгновений отделяло мою жизнь от страшной черты, за которой нет уже ничего. Слезы матери, отца, брата и сестры, их неизбывное горе… И — незавершенное дело. Не доведенное мной до справедливого конца. По моей ли глупости и доверчивости? Да. Несомненно. Мне всегда было свойственно судить других по себе. Мне не хватало здоровой подозрительности, звериного чутья — всего того, что можно назвать чувством самосохранения. Много раз судьба уберегала меня от беды, и в какой-то момент стало казаться, что так будет вечно. Многие риски были мной недооценены, и только теперь приходит понимание, что спасало меня ни что иное, как чудо. Ибо они и вправду есть, эти самые чудеса…

И сейчас, набравшись вселенской мудрости в этом «гипнопедическом классе», я понял много такого, от чего мою душу словно проскребло изнутри металлической щеткой. До боли, до крови… Но таким образом я очищался. От заблуждений, от легковесности, от наивности. Я и вправду возрождался — уже другим, ЗНАЮЩИМ. И перед мысленным взором стояли, как на большом экране, две картинки: мое разорванное тело в кабинете редакции — и я, живой, улыбающийся, сильный и бодрый, шагающий по широкой бесконечной залитой солнцем дороге. Меня спасли — следовательно, я имею ценность для своих спасителей. Впрочем, я уже осознаю эту ценность всем своим существом. Но заключается она не в том, чтобы служить интересам этих людей, а в том, чтобы служить человечеству, как бы пафосно это ни звучало.

Собственно, во всем, что касается деятельности господина Серегина, не может быть никакого пафоса — только идея. Ясная, отлично сформулированная идея, поражающая своей простотой и в то же время величием. Идея того добра, которое с кулаками, а еще справедливости и милосердия. С добрыми тут поступают по доброму, а со злыми — по злому. Император Галактики тоже ненавидит таких людей, как господин Бурлаков и господин Грачев, но он не пишет о них разоблачительных статей, его справедливость имеет прямое действие. Сначала он приводит к власти в государстве правильных людей, а уже те расправляются с мерзавцами со всей возможной решительностью. В числе прочего, мне показали сцену, когда майор госбезопасности, суровый, будто опричник Ивана Грозного, зачитывает господину Бурлакову постановление об аресте, и тот прямо на месте лишается чувств от страха перед возмездием за содеянное.