Книга Помещик, страница 32 – Юрий Уленгов, Алекс Хай

Козодоев тяжело заворочался в коляске, но я не дал ему заговорить.

— Они были признаны выморочным имуществом. В указанный срок по объявлению в записках никто не явился, а я ещё месяц назад оплатил за них налог в государственную казну, — спокойно продолжал я. — Так что действия помещика Козодоева — произвол и беззаконие, вызванные личной неприязнью и желанием мне отомстить.

Исправник прищурился.

Моя непрошибаемая уверенность явно сбила его с толку. Человек, пойманный на укрывательстве беглых, должен был вести себя совсем иначе — юлить, заискивать, пытаться договориться. Я же спокойно стоял напротив него, открыто обвинял заявителя в клевете и, кажется, выглядел совершенно довольным жизнью.

Ещё бы. В кармане у меня лежали сто восемьдесят рублей серебром, превращённые в казённую бумагу. Дороговато за один мятый лист, но сейчас я был готов признать: деньги потрачены не зря.

— Хотите сказать, что и бумага у вас соответствующая имеется? — осторожно спросил Щукин.

— Конечно, — кивнул я. — Я ваши правила уже выучил. Без бумажки ты букашка.

— А что же вы не продемонстрировали её приказчику его благородия, когда он к вам приезжал?

— Потому что вёл он себя так, что я с куда большим удовольствием продемонстрировал бы ему плеть, — буркнул я. — Кто такой этот холоп, чтобы я ему свои бумаги показывал?

Приказчик оскорблённо задохнулся, но снова промолчал. Вчерашняя угроза, судя по всему, приучила его к сдержанности. Полезное качество. Давно следовало обзавестись.

— А меня вы за холопа не считаете, часом? — ядовито поинтересовался исправник. — Мне-то бумагу продемонстрируете?

— Конечно! — я расплылся в улыбке. — О чём речь, Антон Владимирович? Вот, извольте ознакомиться.

Я расстегнул сюртук, достал сложенный вчетверо мятый лист и протянул ему. Щукин развернул бумагу и принялся внимательно читать, едва шевеля губами.

Козодоев не выдержал. Выбравшись из коляски, он едва ли не трусцой подбежал к исправнику и заглянул ему через плечо. По мере чтения его широкое мясистое лицо наливалось кровью, а маленькие глаза становились всё злее.

— Фальшивка! — рявкнул он. — Сфабриковал! Он же плут, повеса и ссыльный! Кому вы верите, Антон Владимирович? Мне или этому…

Михаил Васильевич потянулся за листом, будто пытаясь его выхватить, но Щукин ловко отвёл руку в сторону.

— Я верю официальной и, без сомнения, подлинной печати канцелярии, — процедил исправник, недобро глядя на него. — А ещё верю, что по вашему наущению оторвался ото всех дел и потратил полдня, добираясь в эту глушь. А теперь что выходит, Михаил Васильевич? Выходит, Дубравин прав, и вы его оклеветали?

Козодоев задохнулся от гнева. Его руки сжались в кулаки, грудь тяжело вздымалась. На мгновение мне даже показалось, что сейчас он бросится на исправника, но благоразумие всё-таки победило. Михаил Васильевич резко повернулся ко мне.

— Ты… Ты… Тебе это так с рук не сойдёт! Мы с тобой ещё встретимся! Наглый мальчишка!

Я встретил его взгляд с абсолютным спокойствием.

— Если вы продолжите в том же духе, Михаил Васильевич, то мы с вами встретимся при секундантах на расстоянии двадцати шагов. Того, что вы уже здесь наговорили, вполне достаточно для вызова на дуэль.

Вокруг стало тихо. Даже Щукин перестал шелестеть бумагой. Егеря Козодоева переглянулись. Моя слава, как дуэлянта, шагала впереди меня, и, кажется, никто не сомневался в том, что я способен хладнокровно пристрелить Козодоева. И правильно делали.