Книга Помещик, страница 67 – Юрий Уленгов, Алекс Хай

М-да.

Настроение было отвратительным. Самочувствие — ещё хуже. А стоило вспомнить, почему именно я вчера напился, как к головной боли добавилось всё остальное.

Нужно вставать.

Кое-как добравшись до спальни, я умылся и сменил рубаху. Этого оказалось недостаточно. От меня всё ещё разило водкой, потом и вчерашним лесом. Поэтому я спустился во двор, дошёл до колодца и вылил на себя ведро ледяной воды.

Воздух вышибло из груди, но мир стал немного отчётливее. Я зашипел, отфыркиваясь, и потянулся за вторым ведром.

Когда я вернулся в дом, Глафира уже ждала меня у кабинета с чашкой кофия. Увидев меня мокрым, непричёсанным и босым, она молча протянула чашку. Вчерашнюю тарелку со стола уже убрали, штофы тоже исчезли.

— Спасибо, Глаша, — сказал я и поморщился от собственного голоса. — И… ты прости за вчерашнее. Не следовало мне на тебя орать.

Глафира посмотрела на меня исподлобья, потом пожала плечами.

— Да ладно вам, барин. Со всяким бывает.

Судя по тому, как быстро она после этого удалилась, прощение было не совсем полным. Ну или ей просто было не очень приятно приближаться к человеку, который вчера дважды выгнал её из кабинета и всю ночь методично уничтожал запасы водки.

Кофий был крепким и горьким. Я пил его медленно, стоя у окна и глядя на деревню. Люди шли в сторону церкви семьями, в чистых рубахах, женщины — в тёмных платках. Возле церковной ограды уже собиралась толпа.

Похороны. Сегодня хоронили Федьку и второго мужика.

Допив кофий, я ещё раз умылся, причесался и оделся. Чёрного сюртука у меня не было, так что пришлось выбрать самый тёмный из уцелевших. Я прицепил саблю, сунул терцероль в карман и только после этого заметил, что рука сама потянулась к кобурам.

Нет. Я всё-таки иду на похороны, а не на войну.

Пистолеты я оставил в комнате.

Кладбище при церкви было небольшим и обнесённым низкой оградой. Могилы, видать, копали с самого утра. Две груды свежей земли темнели у края, рядом стояли сколоченные из новых досок гробы. Народ уже собрался. Мужики сняли шапки, женщины держались чуть поодаль. Та самая девица, что вчера бросалась на тело Фёдора, стояла возле его гроба, её поддерживала женщина постарше. Лица у обеих были серыми и неподвижными.

Отец Спиридон ждал у изголовья в полном облачении. Выглядел он собранным и торжественным, даже его так и бросающаяся в глаза моложавость куда-то исчезла — сейчас перед нами стоял священник, твёрдо знающий, что и зачем делает. Он дождался, когда я встану рядом с Ерофеичем, и начал службу.

Кадило мерно качалось в его руке. Дым стелился над гробами, пах ладаном и почему-то свежими стружками. Спиридон говорил негромко, но голос разносился над кладбищем, теряясь эхом среди дальних изб. Люди крестились, женщины тихо всхлипывали, кто-то шептал слова молитвы вместе со священником.

Я смотрел на лицо Фёдора. Следы побоев не удалось скрыть, однако кровь смыли, волосы причесали, разрезанную рубаху заменили чистой. Пальцы сложить на груди не получилось. Искалеченную руку укрыли полотном.

— Упокой, Господи, души усопших рабов Твоих, Феодора и Антипа, безвинно убиенных, — говорил Спиридон, осеняя гробы крестом. — Прости им всякое согрешение, вольное и невольное, даруй им Царствие Небесное и сотвори им вечную память.

— Вечная память, — прогудели люди.