Книга Помещик, страница 99 – Юрий Уленгов, Алекс Хай

Я развернулся и резко остановился, так, что Ерофеич едва не ткнулся в меня носом.

— Барин! Ляксандр Ляксеич! Да что ж такое-то?

— Расскажи-ка мне про Мишку, Ерофеич.

Он перестал вырываться, только глаза забегали.

— Какой ещё Мишка?

Я угрожающе придвинулся к нему.

— Не юли, Матвей Ерофеевич. Мишка. Тот самый дурачок с гуслями. Который якобы приблудился к нам недавно, и которого ты до той поры якобы в глаза не видел.

— Дык я…

— Ерофеич, не крути мне козьи ноги! — не сдержавшись, я в сердцах схватил его за грудки, притянув к себе. — Он тут дольше Настасьи живёт!

Увидев, что староста от страха сейчас упадёт в обморок, я попытался успокоиться и отпустил его. Староста отшатнулся, прижимая ладони к бороде, и посмотрел куда-то в сторону.

— Соврал, значит?

Он молчал.

— Я спрашиваю: соврал?

— Соврал, — тихо ответил Ерофеич.

Ни тебе «дык», ни причитаний. Сразу человеческим голосом.

— Зачем?

Ерофеич пригладил растрёпанную бороду.

— Надо было так, барин.

— Кому надо? — практически зарычал я.

Он не ответил.

Я шагнул к нему. Староста попятился и упёрся спиной в стену.

— Ерофеич, зачем ты прятал от меня Мишку?

— Слово я дал, барин…

— Кому ты его дал?

Ерофеич упрямо поджал губы.

В другой раз я, может быть, и отступил бы. Он уже однажды отказался говорить на тему клятвы. Тогда я видел — не продавишь. Хоть секите, хоть за ворота гоните.

Вот только теперь всё обстояло иначе.

— Уж не потому ли ты его прятал, Матвей Ерофеевич, что этот дурачок видел, как убили мою мать?

Ерофеич помолчал, потом шмыгнул носом, и, стащив с головы шапку, смял её, как делал в минуты сильного волнения. Потом снова водрузил её на голову, и, махнув рукой, мотнул головой в сторону своей избы.

— Пойдёмте, барин, в дом. Долго я хранил эту тайну, но если уж вы сами теперь всё знаете… Неча тут, чтоб чужие уши слушали…

Он сгорбился, будто враз постарел лет на десять, и, прихрамывая, заковылял к дому. Я тяжело выдохнул, поправил сюртук и направился за ним.

Кажется, сегодня в Малом Днище станет на одну тайну меньше.

В избе Ерофеич первым делом закрыл дверь, потом зачем-то проверил засов и задёрнул занавеску на окне. После этого постоял, прислушиваясь к голосам с улицы, и только тогда прошёл к столу.

Марфы дома не было. И хорошо. Разговор нам предстоял из тех, что для посторонних ушей не предназначены.

Я сел на лавку. Ерофеич остался стоять посреди горницы, всё ещё теребя шапку. Снимет, сомнёт в руках, нахлобучит обратно, через секунду снова снимет. Смотреть на это мельтешение было невозможно.

— Сядь уже, Ерофеич, — буркнул я. — Смотреть тошно.

Староста послушно опустился на самый край табурета.

— Рассказывай.

Ерофеич сглотнул.

— А чего рассказывать-то, Ляксандр Ляксеич?

— Всё.

— Так всё — оно долго…

— Я никуда не тороплюсь.

Он поднял на меня глаза и тут же отвёл.

— Матвей Ерофеевич, — медленно произнёс я, — о том, что моя мать не при родах умерла, как мне все эти годы рассказывали, я знаю. О том, что умерла она не своей смертью — тоже. О многом остальном — догадываюсь, особенно после того, как песню Мишкину послушал да узнал, кто он такой. Так что давай обойдёмся без твоих обычных «не знаю», «не ведаю» и «не моего ума дело». Я сегодня терпеливый. Но терпение моё, сам понимаешь, не бесконечно. Клятве твоей теперь грош цена в базарный день. Вот и думай, что тебе дороже: слово, которое ты кому-то дал, или моё доброе отношение.