Книга Ватажник, страница 120 – Юрий Уленгов, Алекс Хай

Темно оказалось почти как в лесу — фонари у крылец давно потухли, ставни на окнах закрыты, и лишь кое-где сквозь щели пробивался тусклый, дрожащий свет лучины. Мы шли неспешно, слегка отяжелевшие от съеденного и выпитого, и Сабуров, против обыкновения, помалкивал, погружённый, судя по всему, в собственные мысли — то ли о Гущине, то ли о чём-то ещё, о чём не спешил делиться.

Один раз он всё же нарушил молчание — заметил вполголоса, что город этот ему нравится всё меньше, хотя объяснить, чем именно, не взялся, только пожал плечами.

Людей на улицах становилось всё меньше — сперва навстречу попался припозднившийся торговец с пустой тележкой, потом какой-то пьяный, привалившийся к стене дома, потом и вовсе никого. И чем дальше мы уходили от освещённых окон трактиров и постоялых дворов, тем гуще становилась тишина, нарушаемая только нашими собственными шагами по мостовой да редким собачьим лаем где-то вдалеке.

Улицы здесь, ближе к окраине, сузились, дома стояли теснее, отбрасывая длинные рваные тени, и я поймал себя на мысли, что после стольких месяцев в лесу среди мертвечины, эта темнота отчего-то тревожила меня едва ли не больше, чем темнота ночного леса, — в лесу хотя бы понятно, чего опасаться.

И вот тогда сзади послышались шаги.

Двое, судя по звуку. Не таились — шли быстро, почти бегом, явно стремясь нас догнать.

— Эй! Любезнейшие! Постойте! — раздался голос сзади, запыхавшийся, дружелюбный. — Это не вы обронили?

Я машинально обернулся на голос — и в то же самое мгновение краем глаза заметил движение спереди и сбоку, там, где темнел провал ближайшего переулка.

Тени скользнули оттуда бесшумно, слаженно, будто заранее знали, где именно нужно встать. Я успел заметить лишь смутные силуэты — плащи, надвинутые капюшоны, — прежде чем рука сама потянулась к рукояти сабли.

Первый удар пришёлся мимо — я успел уйти в сторону скорее по наитию, чем по расчёту, и клинок нападавшего лишь скользнул по моему рукаву, не задев кожи.

В следующее мгновение сабля уже была у меня в руке, а вокруг разворачивалось то, что можно было бы назвать боем, если бы не одна деталь: происходило это почти в полной тишине.

Ни криков, ни ругани, ни привычного гвалта, каким обычно сопровождается уличная драка. Шестеро нападающих, кем бы они ни были, — двигались молча, слаженно, только сталь звенела о сталь да глухо стучали подошвы по мостовой.

Люди, вышедшие на это дело, явно не хотели, чтобы город проснулся раньше времени.

Улица оказалась узкой, и это, пожалуй, было единственное, что играло нам на руку, — толком развернуться и окружить нас всей толпой разом нападавшие не могли, приходилось лезть по двое-по трое, стесняя друг друга. Я успел заметить, как один из них, обходя товарища, поскользнулся на мокрой брусчатке и на долю секунды потерял равновесие — и этой доли секунды Сабурову хватило с избытком.

Сабуров рубился рядом со мной — кавалерийским палашом, тяжёлым, безжалостным, и замешкавшийся противник поплатился за это рукой: клинок Сабурова прошёл наискось, и отсечённая кисть с зажатым в ней ножом отлетела в сторону. Мужик взвыл — коротко, на одной ноте, — но крик оборвался мгновенно, потому что следующий удар пришёлся ему точно в шею.

Я не успел толком осмыслить увиденное — на меня уже наседал второй, невысокий, жилистый, работающий коротким клинком с резкой, экономной точностью, что выдаёт человека, для которого это далеко не первое подобное дело.