Книга Барин, страница 39 – Юрий Уленгов, Алекс Хай

— Глаза разуй! — крикнул Петри, и я впервые услышал в его голосе раздражение.

Мужик, бледный, как мел, кивнул и вцепился в поджигу. Руки у него тряслись, но оружие он не выпустил. Молодец.

Мужики держались. После боя в варнице, после всего, что натерпелись в деревне, после страха и позора, после гибели товарищей — стреляли, перезаряжали, стреляли опять. Кто-то даже орал — не от страха, а от злости. Рыжий с бревном ревел что-то вроде «вы мне ещё за Валуйки ответите!», и с размаху сшибал очередного мертвяка, да так, что те отлетали обратно в горящий пролом.

А потом раздался рёв.

Не мертвяцкий стон, не хрип — рёв, от которого, казалось, сама земля под ногами задрожала. Низкий, утробный, оглушительный, полный боли и бешенства, вроде того, что издавал мельник, только во много раз сильнее.

Камень на груди вспыхнул холодом, и в голове будто что-то взорвалось — ярко, больно, ослепительно. Я снова увидел мир в другом цвете, и сейчас он выглядел иначе. Нити, которые управляли мертвяками, рвались одна за другой, каждый обрыв отдавался вспышкой боли, и тварь ревела. Ей очень не нравилось, что весь её привычный вонючий мир варницы, включающий мертвяков и её саму, горел ярким пламенем — в самом что ни на есть, буквальном смысле.

Часть стены в стороне от двери разлетелась вдребезги. Щепой брызнули доски, переломилось пополам бревно, и, разметая в стороны горящие бочки, из пламени вывалился водитель. И выглядел он, надо сказать, страшно…

Огромную, в несколько мельников, оплывшую кучу плоти венчала огромная же вытянутая на затылке голова размером с тележное колесо. Раздувшаяся, с затылком, покрытым бурыми хитиновыми пластинами, и мордой — перекошенной, расплывшейся, с огромным ртом и маленькими, злобными глазками. Из тела торчали конечности — хлипкие, тонкие, будто всё мясо ушло в тулово с головой, они волочились по земле. Кривые, подламывающиеся ноги неясно, как таскали вообще такую тушу. Твари досталось от огня: бока были опалены, спина дымилась, на хитине затылка тлели угольки, — но, кажется, на её боевых качествах это не отразилось.

Тварь вывалилась из пролома, ударилась боком о край стены, вывернув несколько досок, и закрутилась на месте, вертя огромной башкой, высматривая путь. Мужики замерли, кто-то вскрикнув, уронил поджигу и попятился.

Тварь поняла, что, лишившись слуг, её единственный путь — побег, увидела просвет — между дровяным сараем и забором, где не было людей, — и неожиданно шустро рванулась туда.

Я выскочил наперерез.

— Куда пошёл, урод? — заорал я и стиснул камень.

Монстр заверещал, совсем как свинья на бойне, развернулся ко мне и ударил волной того мрака и ужаса, что я уже ощущал в варнице. Он будто жрал мне мозг изнутри — лез в глубину сознания, давил, корёжил, но, вместе с давлением я почувствовал его страх. Он был на грани паники. Вокруг огонь, вооружённые люди, власти над слугами больше нет, и тварь боялась. Боялась остаться беззащитной.

А раз боится — значит, слабеет.

Перебарывая охватившие сознание страх и отвращение, я потянулся невидимой рукой, как тянулся к мертвячьим «огарочкам». Но я не пытался взять чудище под контроль. Нащупав её внутренний полыхающий костёр, я сжал воображаемую руку в кулак и врезал прямо по нему. Со всей дури, как бьёшь в драке, когда терять уже нечего.