Книга Барин, страница 57 – Юрий Уленгов, Алекс Хай

— Вот, держи! — не успел я сесть, как Сабуров ткнул мне в руки наполненную чарку. — За знакомство! Александр Алексеич у нас — тот ещё рубака и истребитель нежити, — Сабуров обращался к исправнику, но голос его разносился, подозреваю, до соседних столов. — У Козодоева на охоте кабана положил одним выстрелом! А потом саблей с десяток непокойцев настрогал, когда они в овраге Варю Козодоеву сожрать пытались!

— А до этого младшему Краснову ухо отстрелил, — негромко сказал Щукин и посмотрел на меня без улыбки. — Наслышан. Наслышан, Александр Алексеевич.

Сабуров широко оскалился.

— Стало быть, и до вас молва докатилась, Антон Владимирович!

— До меня докатилась не молва, а оба Красновых, старший и младший, — исправник отпил из чарки. Говорил он спокойно, ровно, без нажима — но от этого спокойствия делалось неуютнее, чем от крика. — На следующий же день. Рассказали мне, как сосланный из Петербурга Дубравин, которого за смертоубийство только чудом на каторгу не отправили, едва приехав, за старое принялся.

За нашим столом воцарилась тишина. Сабуров перестал лыбиться, Калинин невозмутимо жевал груздь.

— И, честное слово, — продолжил Щукин, — если бы не подвернулся мне Сергей Авдотьевич, который, как выяснилось, на той самой дуэли секундантом был, — стучались бы к вам, Александр Алексеевич, приставы в ворота. Которых очень интересовал бы вопрос, почему это ссыльный, которого отправили из столицы, у местных властей не отметился, и с какой стати уважаемых людей стреляет. Потому как подано мне это было едва ли не как разбойничье нападение.

Я смотрел на исправника и чувствовал, как внутри начинает подниматься тихая злость. Умение держать себя в руках, которым я так тщательно воспитывал в себе после той злополучной дуэли, вследствие которой меня сюда и законопатили, сейчас проходило серьезное испытание. Потому что одно дело держать лицо при игре в преферанс, допустиим, и совсем другое — когда тебе в это самое лицо, при свидетелях, за чужим столом, пересказывают клевету, а ты еще и должен сидеть, кивать и улыбаться.

Но я же решил пересмотреть свои взгляды на жизнь? Решил. Вот и пересматриваю.

— Право слово, Антон Владимирович, — сказал я, глядя исправнику в глаза, ровно и спокойно. — Сейчас и у меня появляется желание подать жалобу. На того, кто слухи да клевету обо мне распускает. Статуса ссыльного я официально не имею. Смертоубийств не учинял. На дуэль был вызван, а не вызывал. То, что вызвавший сам пожелал до смерти стреляться, — это его выбор. Что до ранения Краснова-младшего, — я помолчал, — будь я настолько отчаянным душегубом, как вам описали, то, поверьте, Краснов бы к вам не с простреленным ухом приехал, а привезли бы его в ящике деревянном, с дыркой ровно промеж глаз. Столицу я покинул, потому что случай тот на меня оказал скверное воздействие. Решил пересмотреть кое-что в своей жизни и заняться отцовским наследством. А что касается обеда у Козодоева — так тут уж, простите, не моя вина. А вина старшего Краснова, который сына в детстве порол мало и не объяснил, что языком трепать, как помелом — дело последнее. А уж если треплешь — думай, в чью сторону.

Исправник смотрел на меня, не мигая. Потом коротко хмыкнул.

— Знаю я вашу историю, Александр Алексеевич. И о статусе осведомлён. И о том, что такового вы не имеете исключительно благодаря доброй памяти отца вашего, который верно служил государю, живот за него положил, да друзей добрых после себя оставил. О том, что Краснова-младшего вы подстрелили за дело, тоже знаю. Как и о том, что только по собственной доброй воле его не пристрелили насмерть. Всё я знаю, должность у меня такая, — он отпил ещё и поставил чарку. — И правильно вы сделали, что Сергея Авдотьевича в секунданты позвали. Кому другому я бы, может, и не поверил. Потому приставы к вам и не наведались.