Книга Ссыльный, страница 29 – Юрий Уленгов, Алекс Хай

Я доел, поблагодарил Марфу и начал собираться. В горницу заглянул Ерофеич.

— Ерофеич, — сказал я. — Где ключи от барского дома?

Староста оторопел. Уставился на меня и часто заморгал.

— От барского? — переспросил он.

— От барского. Хозяйского. Отцовского. Того, что на холме.

— Дак… у меня хранятся. С тех пор как Пелагея-то, экономка, померла… А зачем вам, барин?

— Давай сюда.

Ерофеич побледнел пуще прежнего.

— Да вы чего, барин! — голос у него стал просительным, почти жалобным. — Я ж говорю — не ходите туда! Нечисто! Христом богом прошу — не ходите! Сгинете!

— Нечисто, Ерофеич, — сказал я, — в ведре, в которое я у тебя по ночам хожу. Пока ты, между прочим, с женой на печи спишь вместо своей кровати. Что ж я, вечность у тебя жить буду? Хватит, пора и честь знать.

— Да что вы, барин! — Ерофеич аж руками всплеснул. — Вы нисколечко не стесняете! Живите, сколько хотите! Мы с Марфой завсегда рады! Да вот частокол починим, избу любую подновим — выбирайте какую, хоть Прохоровых, она крепкая, только прибраться…

— Ключи, Ерофеич!

И снова мне пришлось рявкнуть, да так, что Марфа за печью аж горшком звякнула. Определённо, у меня это в привычку входить начинает… Нехорошо это.

Поняв, что шутки кончились, Ерофеич подскочил, метнулся в спальню и загремел сундуком. Вернулся со связкой ключей, протянул их мне — двумя руками, как подношение.

— Барин, — пробормотал он, и в голосе была такая тоска, будто он провожал меня не в дом на холме, а в загробный мир. — Может, хотя бы завтра? Не на ночь глядя?

— Да до ночи ещё времени тьма, — буркнул я. — Не боись, Ерофеич, дотемна ворочусь.

Ерофеич перекрестился. Губы беззвучно зашевелились — молился, не иначе.

Я проверил терцероль, распахнул крышку футляра с Лепажами, достал оба, сунул за пояс — по одному с каждой стороны. Четыре выстрела. Хватит на небольшой взвод мертвяков, если они додумались поселиться в доме. И сабля ещё. Нормально.

— Фонарь дай, Ерофеич. Есть?

— Есть, — Ерофеич выглядел насупленным, как ребёнок, которого не послушали. Принёс масляный фонарь, закопчённый, но рабочий. Я проверил — масло есть, фитиль цел…

— Всё, я пошёл. К ужину буду.

— Барин!..

Но я уже подхватил фонарь, поправил Лепажи за поясом, сунул в карман ключи и вышел из избы. За спиной причитал Ерофеич, бормотала что-то Марфа, но я уже не слушал.

Заходящее солнце висело над лесом, красное и тяжёлое, как медный пятак. Тени вытянулись, воздух стал холоднее, и от земли потянуло сыростью. У частокола суетились мужики, торопясь закончить работу до темноты, бабы занимались скотиной, детишки постарше — помогали, помладше, не зная забот, радостно возюкались в грязи. Бессменная коза у плетня жевала бессменную тряпку, провожая меня взглядом, в котором мне на миг почудилась вся боль и тоска этого мира. Я хмыкнул, приосанился и зашагал через деревню.

Настало время взглянуть на своё родовое гнездо поближе.

Тропинка к холму заросла так, что местами я шёл по пояс в бурьяне, угадывая направление скорее чутьём, чем глазами. Впрочем, угадывать было несложно. Дом на холме никуда не делся за десять лет, только зарос.

Я был здесь ребёнком лет трёх или четырёх, когда меня привозили погостить из Петербурга — и с тех пор не возвращался. Из того визита в памяти остались только обрывки: ощущение чего-то огромного, тёмного, пахнущего деревом и печным дымом. И голос деда — низкий, рокочущий. Больше ничего. Не густо для родового гнезда.