Книга Октябрь, страница 169 – Александр Борисович Михайловский, Александр Харников

В безвозвратное прошлое отошел тот мир, в котором господа генералы под угрозой жизни близких государя-императора заставили его подписать отречение. С этого самого времени тот порядок приказал долго жить, и начался период распада власти. «Одна из целей этой войны достигнута», – узнав об отречении русского императора, сказал в парламенте премьер-министр Британии Ллойд Джордж. Французские власти также испытывали по поводу февральской революции ничем не скрываемую радость.

И к эдаким-то союзникам и собирается обратиться за помощью генерал Корнилов. Весь их интерес к нему – это разжигание и затягивание Гражданской войны. Пусть русские как можно дольше и как можно больше убивают друг друга. Пусть льется кровь, пусть нация расколется на два непримиримых лагеря, и еще много лет соотечественники будут стрелять друг в друга из-за угла.

Бонч-Бруевич зябко поежился под своей генеральской шинелью.

— Страшные вы вещи говорите, Вячеслав Николаевич, – задумчиво сказал он, – Но, знаете, я вам верю. Государь на этой войне совершил две главных ошибки, после которых русскую армию было уже невозможно спасти…

— Господин генерал, – сказал один из спецназовцев, слушавших разговор с верхнего яруса деревянных нар, – извините, что я вмешиваюсь в ваш разговор, но мне хотелось бы узнать – первая ошибка заключалась в том, что он в эту войну вообще ввязался?

— Совершенно верно, молодой человек, – кивнул Бонч-Бруевич, – мы, офицеры Главного штаба, совершенно ясно понимали, что эта война абсолютно не нужна России. Хотя австрийцы и турки давно были нашими потенциальными противниками, но нашим главным врагом были назначены немцы, делить с которыми нам было решительно нечего.

— Война была нужна англичанам, – сказал полковник Бережной, – и как только Россия присоединилась к Антанте, они сразу приступили ко второй части своего плана, предусматривающего смертельную схватку двух континентальных империй. И не взбалмошный сербский гимназист Гаврила Принцип стал причиной этой войны. Были и до него поводы к началу боевых действий, но российская дипломатия до поры до времени ухитрялась не доводить дело до войны. Как я понимаю, вторая ошибка была сделана Николаем Вторым уже в ходе начального этапа войны в августе-сентябре четырнадцатого года.

— Вы почти правы, – покачал головой Бонч-Бруевич, – за одним небольшим исключением. Я бы ограничил этот период не сентябрем, когда по требованию французского генштаба было прекращено успешное русское наступление на Будапешт и были разгромлены в Восточной Пруссии армии Самсонова и Реннекампфа, а ноябрем, когда наша армия мирного времени, неплохо обученная и вооруженная, разбилась о твердыни Силезского вала.

Полковник Бережной хмыкнул.

— В нашей Второй мировой войне Верховный Главнокомандующий, наш общий знакомый товарищ Сталин, посылал таких просителей подальше. Так что просьба премьер-министра англичан, попавших в Арденнах в весьма неприятную ситуацию, звучала примерно так: «Я буду благодарен, если вы сможете сообщить мне, можем ли мы рассчитывать на крупное русское наступление на фронте Вислы или где-нибудь в другом месте в течение января…»

— И что дальше произошло? – заинтересованно спросил генерал. – Началось это «крупное наступление на фронте Вислы»?