Книга Война за проливы. Операция прикрытия, страница 161 – Александр Борисович Михайловский, Юлия Викторовна Маркова

Вернуться! Это сложно даже назвать решением – скорее, теперь это было уже убеждение, пришедшее именно с явлением Кометы… Что я ощущала, когда пьянящее чувство радости после нашего спасения немного улеглось? Пустоту. Пустоту и щемящую тревогу – словно мне жизненно необходимо догнать уходящий навсегда поезд… Словно с ним, этим поездом, уходит от меня все самое светлое, интересное, доброе и настоящее… Вся наша парижская эмигрантская бытность в какой-то момент показалась мне наполненной жалким фарсом, убожеством духа… Ведь многие наши знакомые вернулись – еще задолго до Кометы. Теперь я не сомневаюсь – они на самом деле довольны и счастливы там, на своей вновь обретенной родине… И я… я тоже хочу быть там – там, где вершится история, где каждый новый день чем-то отличается от предыдущего. И тогда уйдет эта пустота, эта тоска, это чувство потери, что так долго подтачивало меня – так что я уже свыклась с ним и просто старалась не замечать… Но теперь все изменилось, и я больше не смогу это игнорировать!

Вечер опускался на Париж. Мягкие сумерки вползали в комнату. Облачный закат окрашивал небо в розовые тона, и все было так безмятежно и отрадно, что я решила наконец избавиться от накопившегося напряжения и поговорить с Дмитрием – честно и откровенно, без всяких околичностей…

Мой муж, по обыкновению, сидел с газетами под ярко горящим газовым рожком, отрешившись от всего остального. Я сидела напротив и наблюдала за ним. Мне уже стало привычным это его выражение лица: окаменелое, с напряженными, изредка подрагивающими губами… Нет, я больше не могу это выносить!

— Дмитрий, нам нужно поговорить… – Я сама поразилась, как странно прозвучал мой голос – словно это говорил некто другой. Пошлая фраза, да. Но сейчас мне пришлось произнести ее.

Казалось, он вздрогнул. Поднял голову. Снял очки. Протер их, надел. Снова снял. Покашлял.

Я молчала и только в упор глядела на него. Не знаю, что такого было в моем взгляде, но он отложил газету.

— Да, Зиночка… – произнес он настороженно.

— Скажи, что ты обо всем этом думаешь? – Я кивнула на стопку газет. Все-таки пришлось начать издалека…

— Все это ужасно, мерзко и отвратительно, все не так и не туда, – расстроенным голосом ответил он, – я сильно сожалею, что дожил до того момента, когда газеты Британии прославляют тирана. Я понимаю их восторг от своего спасения, но нельзя ли быть немного посдержаннее – ведь тот, кто спас Британию, совершил свой подвиг только для того, чтобы поработить весь мир…

— Дмитрий… – прервала я его излияния, – давай вернемся в Россию!

Он замер, глядя на меня с каким-то изумлением – словно не мог поверить в то, что я это сказала. Но я не отвела глаз. Более того – я повторила свои слова.

— Нет… Нет, ты, должно быть, шутишь… – проговорил он, вглядываясь в меня так, словно не видел много лет.

— А я считаю, что нам нужно вернуться в Россию, – твердо сказала я, зная, что сейчас в моих глазах горит тот самый огонь, который и создал мне репутацию ведьмы. – Я уверена в этом. Я здесь не могу больше. Как ты не понимаешь, что здесь мы никогда не станем своими? Что нас никогда не поймут здесь? И вообще – что наше место ТАМ, в России! Там, где сейчас Бальмонт, Сологуб, молодой Блок, Эллис и совсем новое дарование Николай Гумилев. И все они довольны, и занимаются своим делом, и востребованы, и поняты! А если и не поняты, но их никто не хватает и не тащит в «Новую Голландию». У ужасной, по твоему мнению, ГУГБ хватает забот и с настоящими врагами государства. Ты видел, что случилось в Париже, когда государство вмиг исчезло? Ад кромешный! И всяческий произвол сильного над бессильным… Хорошо мечтать о земном рае без власти и насилия над личностью. Но когда исчезает насилие со стороны государства, тут же проявляется иное насилие, свирепое и неудержимое – и ожидаемый рай мгновенно оборачивается адом. Полная свобода может быть только в полном одиночестве, но пока ты среди людей, ты вынужден считаться с их существованием, и оно само ограничивает твою свободу! Это я к тому, что люди, которых ты называешь держимордами, ограничивают свободу всех и каждого, – но только для того, чтобы люди не причиняли друг другу вреда.