Онлайн книга «Война за проливы. Призыв к походу»
|
Лишь однажды я позволила себе высказать перед Дмитрием (Мережковским) давно терзавшие меня сомнения. — Ты видишь, – сказала я, – там все спокойно. Никакой революции, никаких кровавых событий, как некоторые предрекали… Все счастливы и довольны… — Подожди, Зиночка… – тихо и зловеще произнес мой муж в ответ, поднимая голову от газеты и устремляя взгляд куда-то сквозь меня – так, словно видел мысленным взором грядущие беды и несчастья для России, – ты же знаешь, что самодержавие – от Антихриста… А смесь самодержавия с народоправством – это и вовсе адово зелье. Вот увидишь. Не бывает хорошего царя. Россия движется в никуда, отказываясь от демократического пути под нашим руководством. Да, я говорил, что не Европа вмещает Россию, а Россия Европу – и тогда это действительно было так. Но сейчас Россия Европу из себя исторгла, вместо любви оборотившись к ней с ненавистью. С приходом нового царя на берегах Невы в чести стали самые низкие образцы азиатской дикости, зато все культурное, доброе, порядочное – одним словом, европейское, – оказалось напрочь забыто. И вот теперь нам стоит ждать от России не всемирного спасения, а всемирной Катастрофы. А та благодать, о которой ты говоришь – это затишье перед бурей, которая неизбежно грянет и сметет режим царя Михаила… Немного помолчав, мой муж добавил: — И учти, что мы с тобой не можем знать, что творится там, в России, на самом деле… А на самом деле, уверен, достойнейшие люди уже брошены в подвалы, казнены, либо, одержимые страхом, прислуживают царскому режиму… Недаром же многие наши друзья перестали писать нам. – Он тяжко вздохнул и задумчиво потер шею. – Не жалей о той стране, Зиночка. Она заслужила свою злую участь, которая, конечно же, непременно наступит. Не может не наступить, ибо зачем иначе все муки и страдания, которые ради России претерпели ее лучшие люди, а она даже не обратила на них своего внимания. И будут прокляты сосцы питающие, и люди будут жрать людей, уподобившись диким зверям, а матери будут убивать младших детей, чтобы дать еду старшим… Зато мы здесь, в Париже, в полной безопасности. Может быть, когда-нибудь Россия и сбросит иго самодержавия, но, боюсь, мы уже не застанем это время… При этих словах он грустно улыбнулся, по-прежнему глядя куда-то сквозь меня. Очевидно, в этот момент его глаза наблюдали те апокалиптические видения, о которых он мне только что рассказывал. Огромную страну, корчащуюся в дыме пожарищ, где брат пошел войной на брата, сын на отца и отец на сына… Страну, где едят младенцев, а взрослого человека могут убить за кусок хлеба или за то, что он заговорил не на том языке. И только европейские армии, по мнению моего мужа, смогут усмирить эту воинственную дикость, неосторожно выпущенную на свободу царем-антихристом. Но я ничего не могу с собой поделать – я действительно скучаю по России… Это, можно сказать, моя тайная слабость, которую я стараюсь никому не показывать. Но к ностальгии примешивается и еще кое-что. Это такое неприятное чувство, как будто мы стараемся обмануть самих себя. За четыре года эмиграции множество людей побывало у нас дома. Большинство из них были наши петербургские знакомые, такие же «добровольные изгнанники", как и мы. При общении с ними, критикующими положение на оставленной родине, чувство самообмана еще усиливалось: ведь становилось ясно, что и эти люди тоже стараются убедить себя, что они поступили правильно, когда бросили все в далеком Отечестве и, спасаясь от вымышленной опасности, с далеких берегов Невы примчались сюда, на берега Сены… Мы боимся императора Михаила точно так же, как маленькие дети боятся Буку, живущего под столом. Он для нас – не реальная угроза, а символическое воплощение нашей никчемности и ненужности… Мы уехали, а Россия от этого не погибла, не распалась в прах и не превратилась в воплощение ада на Земле. Поэтому те, кто послабее духом, уехали обратно, как я уже говорила. Остались только самые упрямые и те, кого в России никто не ждет… |