Книга Постоянство хищника, страница 60 – Максим Шаттам

Людивина снова взялась за досье и сосредоточенно читала больше часа. Ум ее был как бритва. Она предвидела полную кошмаров ночь, но ей было все равно. Каждая строка имела значение. Ничто не ускользало от нее. Все сложилось в голове, она все помнила, все знала.

Она просматривала протокол местного расследования убийства Клер Эстажо, когда что-то зацепило ее внимание. Сначала взгляд скользнул по этой детали, не задерживаясь, как по множеству других. Потом она насторожилась и перечитала предложение. Всего несколько часов назад это было не важно, но в свете разговора с Люси каждое слово обрело новый смысл. Казалось бы, просто черные буквы на белой бумаге, а сердце подпрыгнуло, дыхание участилось.

Подонок…

Людивина поняла, как он это делает.

«Лето» из «Времен года» Вивальди с грохотом и треском отлетало от стен и окон, таким громким был звук из динамиков.

Концерт разливался по дому, потоки струнных кружили, как бушующие волны, заполняя каждую комнату. Кипучая радость. Упорядоченный взрыв природы снова и снова неумолимо властвовал надо всем вокруг. И вдруг просвет, почти безумие, солист выкрикивает надежду, призывает к единению, но не может скрыть глубокую печаль, и вот его уже подхватывает и поглощает донная волна.

Музыкальная комната чем-то напоминала сам дом. С виду надежный и монолитный, а внутри – диссонанс и отчаяние.

Две тарелки, сохнущие на краю раковины, звякали друг о друга под действием звуковых волн. Приоткрытая рядом дверь вела в гараж – не тот, где стояли машины (они устроились напротив, в сарае), а с верстаками, заставленными всевозможными инструментами. Их аккуратно сложили на досках, наметив контуры фломастером, чтобы не ошибиться, возвращая все на место. В глубине прямо на холодном бетоне пристроился шкаф без ножек. Открытые дверцы являли взгляду грязные синие халаты, вешалки были раздвинуты, чтобы освободить проход. Заднюю стенку убрали, за ней виднелось отверстие в каменной кладке, ход в комнату без окон, где когда-то была вереница технических помещений, а теперь – ярко освещенная берлога.

Несколько десятков старинных часов украшали стены. Все они синхронно тикали. Только вот стрелки двигались обратно. Каждый механизм был разобран и снова собран так, чтобы время шло назад. Первыми бросались в глаза часы с секундной стрелкой, которая бежала вдогонку за временем.

Сорок два электрических кабеля свисали с потолка, каждый заканчивался перевернутой кукольной головкой, внутри которой светилась желтая лампочка. Головы были всевозможных размеров: и с кулак, и с футбольный мяч. Вместо пластиковых век – запавшие стеклянные глаза, прикрепленные скотчем к бровям и щекам. Глаза были одного размера, из-за чего самые маленькие головки напоминали персонажей японской манги. Уголки ртов подрезаны скальпелем вниз, чтобы сделать лица грустными. Напуганными и одновременно пугающими.

Стальной стол, прикрученный к полу толстыми болтами, освещала тусклая лампа. Для обеденного он был низковат, поскольку имел иное предназначение. Гинекологические опоры с широкими ремнями говорили о том, что оно весьма жуткое.

Почти по центру, под листом фанеры, музыка Вивальди, теперь уже далекая, отдавалась в большой пластиковой затычке старого, вышедшего из строя септика. Глубиной три метра, шириной два и длиной четыре, септик являл собой герметичную емкость, спрятанную под домом. Словно тайная могила.