Книга Союз хищников, страница 118 – Максим Шаттам

Микелис согласился.

— У него болезненное, навязчивое влечение к агрессии и убийству, он воспринимает убийство как заклание, – напомнил он. – Он тщательно, скрупулезно готовится, но, приступив к делу, впадает в исступление. Все это – мизансцена, оставленное послание, долгие приготовления при живых жертвах – на него не похоже.

— Может, со Зверем был еще один убийца?

Микелис колебался. Он развернулся к Томашу:

— В каком состоянии найдены тела? Следы укусов были?

— На одном – да. На другом – нет.

Криминолог откинул голову назад, размышляя, его взгляд уперся в хрустальные люстры.

— Двое убийц? – спросила Людивина.

— Не очень верится. Зверь очень страстный, он весь в экстазе от убийства, в сиюминутных страстях, в самозабвении. Такие чувства не делят с другими людьми.

— У вас есть отчеты о вскрытии? – спросила Людивина.

— Да, вчера получили. Он левша. Наш специалист говорит, что жертвы освежеваны левшой, это определяется по разрезам на коже и по направлению рваных ран.

— Это относится к обеим жертвам?

— Да.

Инспектор Юрек что-то сказал своим низким, гортанным голосом, который здесь звучал совсем странно. Томаш кивнул.

— У Юрека есть гипотеза, которая похожа на правду, – поддержал он. – Инспектор считает, что первая жертва была как бы черновым вариантом… тренировкой.

— Тренировкой для чего? – заинтригованно спросила Людивина.

— Чтобы чисто освежевать человека.

Она скривилась, сглотнув слюну.

— Убийца хотел снять с жертвы кожу одним куском, – заметил Томаш, указывая на покрывало Христа.

Микелис, не теряя привычной невозмутимости, сообщил:

— При наличии соответствующих инструментов, терпения и полного отсутствия эмпатии срезать кожу с плоти не так уж сложно. Начиная с груди или спины. Справится любой целеустремленный убийца, если можно так выразиться.

Юрек показал на пол и снова заговорил по-польски. Томаш согласился.

— Просто… условия были не самые простые, – сказал он, немного смущаясь.

— В каком смысле? – спросила Людивина. – Обстановка? Недостаток освещения?

Томаш колебался. Он явно не знал, как произнести то, что надо было сказать.

— Убийца снимал кожу с живых людей. Он хотел, чтобы они оставались живыми.

— Как это?

— Чтобы поиграть с ними, – сразу же понял Микелис.

— Хуже, – вмешался Томаш, – он хотел истязать их как можно дольше и сильнее.

Полицейский в костюме отступил на несколько шагов и обвел рукой окружавшее их пространство:

— Посмотрите, где мы находимся… Это не просто часовня, а город, высеченный в скале, но не просто в скале.

Лицо Микелиса напряглось.

— Соль, – пробормотал он во внезапном озарении. – Он не только хотел принести жертву Христу. Он пришел, прежде всего, чтобы развлечься. Чтобы убить. Чтобы насладиться муками людей.

— При чем здесь соль? – спросила Людивина, которая не могла понять рассуждений криминолога.

— Он садист. Он питается страданиями других.

Томаш наконец смилостивился и раскрыл карты:

— Он содрал с них кожу живьем, а затем столкнул в соль. Чтобы посмотреть, как они будут корчиться.

Он сделал глубокий вдох, стиснул челюсти и наконец выдавил:

— Они погибли от болевого шока.

Пятеро следователей спускались еще глубже в недра земли.

Они углублялись в прошлое, все дальше от общества людей, оставшегося на поверхности. Здесь, казалось, все прочее переставало существовать, здесь законы и мораль утрачивали силу. Здесь царило одиночество, почти забвение. Они постепенно приближались к месту трагедии, где оборвалась жизнь двух человеческих существ. Двух женщин, которые не вернулись оттуда живыми. Двух маленьких девочек с их детскими надеждами и мечтами, потом – девушек, вступивших в реальный мир, и, наконец, двух молодых женщин, которые жили, радуясь и огорчаясь, преодолевая трудности, надеясь и разочаровываясь, и день за днем, воспоминание за воспоминанием, строили свою судьбу. Планировали будущее. Прокладывали путь ощупью, наугад, но этот путь уходил куда-то далеко в необозримое будущее. Эти две женщины в самых страшных кошмарах не представляли, что в обычную, похожую на другие ночь они закончат жизнь так ужасно, и не было им никакого предзнаменования. Смертный приговор был вынесен окончательно и бесповоротно, он перечеркивал все и исключал любое будущее, как неумолимая гильотина, обрубившая это будущее невыносимым настоящим.